КалейдоскопЪ

Резкий поворот

Вскоре после того как Джон и Мэй переехали на Саттон-плейс, Иоко отправилась в турне по Японии. Если верить Гарольду Сайдеру, который принимал участие в подготовке гастролей, «она устроила это турне, чтобы добить Спинозу. Ей казалось, что если он останется с ней один на один, ей будет легче подцепить его».

Очевидно, Спиноза почуял опасность. Несмотря на немалые дивиденды, которые приносила работа на Иоко, он вовремя сообразил, что пришло время сматывать удочки. Заверив всех приглашенных им же музыкантов в том, что он будет участвовать в турне, Дэвид решил улизнуть в самый последний момент. К тому времени Иоко уже не могла отказаться от гастролей, и ей пришлось ехать несмотря на то, что мысленно она оставалась привязанной к Дэвиду, которому все пыталась дозвониться по телефону.

Первое выступление Иоко состоялось в августе на фестивале хиппи, проходившем в маленьком городке Корияма. Движению хиппи потребовались годы, чтобы докатиться до Японии, но даже и сейчас местное население Кориямы было настроено против самой идеи проведения фестиваля, сравнивая 40 тысяч подростков, приехавших на фестиваль, с тучей прожорливой саранчи. Город не был готов к размещению такого количества гостей, и хиппи оккупировали железнодорожную станцию, где воцарились грязь и несусветная вонь.

Когда Иоко вышла из поезда, у нее от ужаса глаза полезли на лоб, так как в этот момент, точно по команде, к ней кинулись сотни поклонников, репортеров и фотокорреспондентов. В последний момент в дело вмешался специальный отряд полиции, пригрозивший отдубасить любого, кто попытается подойти слишком близко. Пресса была в шоке, как от состояния города, так и от дикости местной полиции. Фестиваль, проходивший под лозунгом «Объединимся во имя мира и любви!», стартовал в обстановке злобы и жестокости.

Этим вечером концерт начался с двухчасовым опозданием. Призрачный свет прожектора устремился в небо. Двадцать установленных на сцене колонок транслировали оглушающую музыку. Когда в свете огней появилась Йоко, она так растерялась, что первыми словами, пришедшими ей в голову, были: «Добрый вечер!»

Расписывая выступление Йоко, журналисты превзошли себя. «Она кричала: „Не волнуйся, Киоко!“ — писал один из них, — расхаживая по сцене, растрепав уже изрядно седые волосы и демонстрируя тело пожилой женщины». Критики были беспощадны. Характеризуя пение Йоко, они употребляли такие выражения, как «пьяница, блюющий в сточную канаву» или «промывание желудка после попытки самоубийства». В какой-то момент выступление было прервано молодым человеком, выскочившим голым на сцену с криком: «Нет, я больше не выдержу! Я хочу Йоко Чан!»

Пресса не ограничилась тем, что не оставила камня на камне от художественной стороны выступления Иоко, она была возмущена заоблачными ценами, которые певица требовала за интервью. «У Иоко была четкая система, — писал один из журналистов. — С каждого последующего интервьюера она запрашивала на 100 тысяч йен больше, чем с предыдущего. Несмотря на то, что во всех других областях она неизменно игнорировала общепринятые правила, когда дело доходило до денег, становилось очевидно, что она не забыла уроков Дзендзиро Ясуды (так звали ее деда-миллионера. — А. Г.)».

Психотерапевт Фрэнк Эндрюс, приехавший к Йоко в середине турне, нашел, что она стала более уверенной в себе и более отчетливо понимающей, к чему стремится. По словам Эндрюса, первое, что она собиралась сделать по возвращении в Штаты, — развестись с Джоном.

Такое же впечатление осталось и Масако Тогава, которая опубликовала серию интервью с Иоко Оно. Обе женщины были созданы для того, чтобы найти общий язык. Побыв какое-то время хозяйкой гейша-хауса, Масако сделала карьеру поп-певицы, а затем стала автором очень популярных порнороманов. Так же, как и Иоко, мисс Тогава была женщиной свободных взглядов и находилась за рамками традиционного японского общества. Почувствовав в Иоко родственную душу, она не стеснялась в вопросах.

Говоря о женской гомосексуальности, о принадлежности к которой заявляло как раз то крыло японского Движения за освобождение женщин, которое восторженно приветствовало Йоко, Тогава спросила у своей гостьи, имела ли она когда-либо сексуальные отношения с женщинами. Иоко ответила отрицательно, заметив при этом, что никогда не испытывала недостатка в предложениях. Затем, обратившись к последнему увлечению Иоко магией, журналистка спросила: «Как вы себя ощущаете, когда вас называют „Колдуньей Йоко“?»

«Мне это доставляет удовольствие, — ответила ее собеседница. — Это слово заключает в себе власть, не правда ли?» Затем беседа коснулась отношений с Киоко. «Если бы я встретилась с ней сейчас, то почувствовала бы себя испуганной, — призналась Йоко. — Это было бы похоже на встречу с мужчиной, вместе с которым когда-то жила... Раньше я воспринимала ее как часть самой себя, но после стольких лет, что мы не виделись, я чувствую себя иначе. Стоит однажды преодолеть родительское чувство по отношению к детям, как любовь перерастает в отчуждение... В конечном счете Киоко не была для меня так уж важна. Я до сих пор чувствую некоторую привязанность к дочери, но, видимо, это связано с той болью, которую я испытала во время родов».

Когда Тогава поинтересовалась, как Йоко удается сочетать семейную жизнь и собственный эгоцентризм, гостья объяснила, по какой схеме развивался ее брак. Она заявила, что всегда была очень восприимчива к любви, но не в физическом смысле слова: для нее любовь была самопожертвованием. Более того, по ее словам, она всегда стремилась исполнять обычные женские обязанности: готовку, стирку, уборку. Иоко призналась, что очень ревнива по натуре, но старается не проявлять это качество, а таить его в себе. Инициатором разрывов с мужьями всегда была она. «Сначала мне становилось скучно... По прошествии примерно четырех лет пылкая страсть проходила, даже если еще целый год я проводила в раздумьях. Год — это так долго, а затем наступало расставание».

Это замечание неизбежно подвело журналистку к тому вопросу, который интересовал ее больше всего: «Является ли работа единственной причиной, по которой вы сейчас живете отдельно от мужа?»

ИОКО: Это официальная версия. Но я думаю, что мои чувства к нему изменились.

ТОГАВА: Что вы имеете в виду?

ИОКО: Во взаимоотношениях мужчины и женщины бывает период, когда они ощущают себя очень близкими друг к другу, когда стремятся узнать друг друга как можно лучше. Мне кажется, что у нас этот период уже позади.

ТОГАВА: Хотите ли вы сказать, что теперь ваши отношения держатся на привычке?

ИОКО: Привычка не дает мне ощущения, что я живу.

ТОГАВА: Значит, Леннон относится к расставанию так же, как и вы?

ИОКО: Может быть, ему будет непросто согласиться с моей точкой зрения, но если все кончено, то все кончено!

Тем не менее к тому времени, когда в сентябре Иоко вернулась в Штаты, ее уверенность в том, что пришло время положить конец замужеству, начала ослабевать. «Турне по Японии словно разорвало защитную оболочку, — заметил Гарольд Сайдер. — Как только до Иоко дошло, что Джон начал вновь становиться на ноги, в то время как она быстро превращается в ничто, она сообразила, что единственное для нее спасение — вернуться к Джону... Она знала, что развод не даст ей ничего, кроме денег, но при этом она исчезнет со сцены». Так что Иоко решила вернуться к своим играм с Джоном, только теперь ее ожидало потрясение, ибо стало очевидным, что она проигрывает практически каждую партию. Если верить Мэй, Иоко неоднократно пыталась дозвониться до Джона в студию, но он отказывался брать трубку. Когда она попыталась пригрозить ему разводом, Джон, вместо того чтобы пасть на колени и молить о прощении, коротко рявкнул: «Поторопись, и давай поскорее с этим покончим!» Дело дошло до того, что Джон публично оскорбил Иоко, заставив ее прилюдно потерять свое лицо.

Вечером 14 ноября 1974 года Джон и Мэй были приглашены на премьеру спектакля «Sgt. Pepper's Lonely Hearts Club Band on the Road»[210]. Леннон попросил послать приглашение и Иоко, но та от него отказалась. Когда на сцене вот-вот должен был подняться занавес, к Джону неожиданно подошел Гарольд Сайдер и сообщил, что Иоко пришла вдвоем с Арлйн и осталась недовольна доставшимися им местами в задних рядах. Мэй тут же предложила поменяться с Иоко, но Джон повернулся к Сайдеру и отрезал: «Пусть посидит сзади!» После спектакля Джон схватил Мэй за руку и так быстро выскочил из здания театра, что Иоко не успела его перехватить. «Джон! Джон!» — закричала она, стоя на тротуаре и провожая глазами удаляющийся лимузин.

Стоило Джону появиться в «Гиппопотамусе», диско-клубе, где проходила вечеринка в честь состоявшейся премьеры, как он тут же принялся за спиртное. Вскоре он уже открыто и довольно нахально, как в доброе старое время, флиртовал со всеми девушками, которые попадались ему на глаза. Мэй злилась и одновременно была напугана тем, что могло произойти, когда алкоголь заставит Джона потерять над собой контроль. Она уехала домой и позвонила Иоко. (Тем временем Джон удалился в обществе двух темнокожих девчонок.) «Он напился?» — спросила Иоко. «Да», — услышала она в ответ. «Кокаин?» Oтвет снова был утвердительным.

Дальше на какое-то время воцарилось молчание, после чего Иоко произнесла: «Знаешь что, Мэй, я подумываю о том, чтобы разрешить ему вернуться».

Однако вернуть Джона теперь было совсем не так просто, как несколько месяцев тому назад. Он принял новый старт, и вновь обретенная карьера каждый день радовала его приятными сюрпризами. Впервые после ухода из «Битлз» Джон оказался на верхней строчке хит-парада. Обе последние пластинки — и альбом «Walls and Bridges», и сингл «Whatever Gets You Through the Night» («Что бы ни заставило тебя пробираться сквозь ночь») — поднялись до первой ступеньки. Притом нельзя сказать, что это были самые лучшие работы Леннона; дело было в 1974 году, когда рок-музыка в целом переживала упадок после всплеска конца шестидесятых, а эта работа Джона была выполнена на совесть. Тексты были написаны на близкие сердцу автора сюжеты, доступные широкой публике: утраченная любовь, обретенная любовь, страх в преддверии старости и смерти, грусть по поводу безумств прошлых лет. К сожалению, чудесным текстам откровенно не хватало мелодий.

Две лучшие композиции были написаны в разных, но хорошо знакомых Леннону жанрах. Честно говоря, «Steel and Glass»[211] была не чем иным, как римейком песни «How Do You Sleep». Символичным было то, что на этот раз ядовитые стрелы Джона были нацелены на Аллена Кляйна, того самого человека, который был рядом с Ленноном, когда тот начал знаменитое наступление на Пола Маккартни.

Еще в те времена, когда официальный доход Леннона ограничивался пятью тысячами фунтов в месяц, Аллен Кляйн устроил так, что Джон и Иоко могли пользоваться деньгами компании «Эппл» для поддержания прежнего стиля и уровня жизни. Стараясь обеспечить «Битлз» всем необходимым, Кляйн перенес на более поздний срок получение причитавшихся ему комиссионных в размере 5 миллионов долларов, более того, он одолжил Джону, Джорджу и Ринго миллион долларов из собственного кармана. Когда же он был уволен и сообразил, что «Битлз» не собираются возвращать долги, Кляйн обратился в суд с иском о взыскании причитавшихся ему денег. Тем не менее Леннон и Кляйн продолжали сохранять дружеские отношения настолько, что за месяц до написания песни «Steel and Glass»[212] Джон провел уик-энд на даче у Кляйна в Уэстхемптоне. Очевидно, личные взаимоотношения не имели в глазах Джона никакого значения, и он написал издевательскую вещь, в которой нанес своему бывшему менеджеру удары по самому больному: Леннон цинично намекал на смерть его матери (которая умерла от рака, когда Аллен был еще совсем ребенком), на стремление менеджера постоянно быть необходимым своим клиентам, он дошел даже до того, что упрекнул Кляйна в том, что от него дурно пахнет.

«9 Dream»[213] была написана в лучших традициях Леннона. Песня об изменениях состояния души явилась одновременно попыткой искупить вину перед Джорджем Харрисоном. Космический саунд этой композиции очень напоминает музыку Джорджа, а исполнение Джесси Эда Дэвиса несет на себе отчетливый отпечаток фирменного стиля экс-гитариста «Битлз». Прислушавшись повнимательнее, можно разобрать и голос Мэй Пэн, шепчущий: «Харе Кришна, Джордж». Говоря о друге, к которому всегда чувствовал сильную привязанность, Джон как-то отметил: «Он (Джордж. — А. Г.) испытывает к себе гораздо меньше уважения, чем я». Однако основная сила этой композиции не в посвящении Харрисону, а в атмосфере погружения в сон, в каком-то особом колдовстве, которое возникает при виде неясных, размытых форм, сопровождаемых непонятными словами.

Создается впечатление, что в тот период Джон действительно стремился сблизиться с остальными Битлами. Несмотря на то, что после концерта «One to One» он ни разу не выходил на сцену, Джон согласился принять участие в большом концерте в Медисон-сквер-гарден, который давал в День благодарения его старый приятель Элтон Джон. Как обычно, перед выходом на сцену его обуял ужас, и он провел несколько часов за кулисами, накачиваясь кокаином. Тем не менее, когда пришло время, Джон вышел к публике, имея в запасе пару свежих хитов, и был встречен овацией. И тогда, желая сделать приятное Полу, Джон неожиданно объявил: «Сейчас мы исполним для вас одну вещь, которую в свое время написал мой прежний, но избравший свой собственный путь жених по имени Пол». Затем, не давая зрителям опомниться, он сразу запел «I Saw Her Standing There», одну из классических и ничем не примечательных композиций «Битлз», которую явно никто не ожидал услышать теперь, после всего того, что в течение последних лет наговорил о Поле и о «Битлз» Джон Леннон. Было ясно, что Джон искал пути для примирения.

Три недели спустя Аллен Кляйн позвонил Йоко. Это был день его рождения, и именинник расчувствовался. Ему явно недоставало «Битлз», которые стали вершиной его профессиональной карьеры. Не имея возможности обратиться к Джону, он вспомнил о Йоко, которая так же, как и он, была, что называется, не у дел. «Что же ты мне не звонишь?» — поинтересовался он игриво. Йоко ответила с явной заинтересованностью, и Кляйн понял, что она в очередной раз решила использовать его для того, чтобы попытаться вызвать у Джона чувство ревности. Кляйн так и сказал потом: «Она постоянно и во всем искала себе сообщников».

«Ты никогда не приглашаешь меня пообедать», — промурлыкала Иоко.

Кляйн ответил, что это доставило бы ему огромное удовольствие.

«Надеюсь, на этот раз ты будешь один?» — в ее голосе звучала явная провокация. (Кляйн всюду таскал свою подружку Айрис.)

Встретившись в итальянском ресторане в районе Таймс-сквер, они обменялись подарками. Аллен вручил ей шоколадный пирог, а Йоко преподнесла Кляйну пару бокалов, на дне которых были изображены девушки, раздевавшиеся по мере того, как в бокале убавлялась жидкость.

Покончив с любезностями, старые знакомые перешли к серьезной беседе. Йоко призналась, что обеспокоена поведением Джона, который, по ее словам, собирался последовать совету Гарольда Сайдера, переехать в Калифорнию и оставить ее без гроша. «Ты поможешь мне?» — взмолилась Йоко.

Кляйн улыбнулся и постарался ее успокоить: «Послушай, Йоко, я не думаю, что Джон попытается тебя кинуть, но если такая мысль придет ему в голову, я тебе помогу».

К этому времени Джон снова начал зарабатывать много денег. Чистый доход Леннонов за один только 1974 год составил 951 тысячу долларов. А в 1975 году доходы Джона должны были еще возрасти в соответствии с условиями договора о разделе «Битлз».

Для того чтобы вновь завоевать расположение постоянно отдаляющегося от нее мужа, Йоко полагалась не только на адвокатов, она постоянно искала совета у медиумов. Все, кто составлял тогда окружение Джона Грина, прекрасно помнят несмолкающие трели телефонных звонков. «В то время, когда Йоко поставила себе задачу вернуть мужа, она звонила не переставая, — рассказывает Габе Грюмер, один из учеников Грина. — Если Грин оказывался за столом, ему приходилось откладывать вилку в сторону и в течение десяти минут гадать на картах. Но и после этого она перезванивала каждые четверть часа».

Если все началось с того, что Йоко попросила Грина защитить ее от злых духов, то теперь она потребовала, чтобы он перешел в наступление. Цель операции? Вернуть Джона. На Рождество Йоко буквально прижала Грина к стенке и велела использовать свои способности, с тем чтобы обнаружить местонахождение Джона, с которым ей никак не удавалось связаться.

Джон, Мэй и Джулиан отправились отдохнуть в имение Леви, располагавшееся в Вест Палм-Бич. Когда Джон посетовал на то, что не знает, чем развлечь сына на рождественские каникулы, Леви, считавший себя примерным отцом, пригласил Джона, Мэй и Джулиана во Флориду, где он как раз собирался показать своему одиннадцатилетнему сыну Марку чудеса Дисней-Уорлда.

Когда вся компания во главе с Леви и Джоном Ленноном отправилась в Орландо, никто не удосужился сообщить об этом Йоко, поскольку предполагалось, что они пробудут в Дисней-Уорлде не больше двух дней. И стоило Йоко обнаружить, что Джон вне досягаемости, как она обратилась за помощью к Джону Грину.

Грин понимал, что, если подведет Йоко в такой момент, он рискует потерять самую ценную из клиенток. Естественно, он не собирался читать по разложенным на столе картам название отеля, в котором остановился Джон. У него было направление поиска: он знал о намерении Джона посетить Дисней-Уорлд. Он выяснил, что на территории парка находится один-единственный мотель — «Тики Полинезиан». Грин заявил Йоко, что она найдет Джона именно здесь. Естественно, Леннон запишется не под своим именем, но служащие гостиницы узнают его и передадут ему сообщение.

Йоко немедленно схватила трубку и набрала номер мотеля. Дежурный портье ответил, что в гостинице не зарегистрировано постояльца по имени Джон Леннон. Тогда Йоко объяснила, что Джон — один из гостей Морриса Леви. Мэй Пэн вспоминает, что когда в этот день к вечеру они вернулись в гостиницу, то обнаружили у себя под дверью послание от Йоко Оно.

Первым вопросом Джона, когда он позвонил в Дакоту, был: «Как тебе удалось нас найти?» Йоко захихикала и объяснила, что у нее есть один замечательный приятель, которого зовут Джон Грин и который может разыскать кого угодно. «Лучше держись от него подальше, — прорычал Джон. — Я не люблю, чтобы кто-то сидел у меня на хвосте!»