КалейдоскопЪ

Немецкое, австрийское и российское влияние

Единственным желанием Австрии было разобщить Болгарию и Сербию и ради собственных интересов склонить первую к отказу от идеи политического и экономического союза с этим королевством. В результате давления, оказанного ею на Белград, Скупщина не ратифицировала так называемый Сербско-Болгарский договор о таможенном союзе, заключенный в 1905 году, хотя он и был единодушно принят Народным собранием, а князь Фердинанд обязался действовать совместно с Сербией, если последняя будет вовлечена в тарифную войну с двойной монархией.[46] В результате Болгария, которая была на пороге разрыва коммерческих отношений с Австрией, заключила с этой империей modus vivendi[47] на основе принципа наибольшего благоприятствования, после чего Австрия сменила холодную сдержанность на дружеский интерес.

Германия также отчетливо понимала, что Болгария, как самое многообещающее балканское государство, достойна серьезного внимания. Император стал необычайно вежлив с князем, и германское правительство пыталось представить себя бескорыстным другом Болгарии. В Софии открылся немецкий банк, болгарская армия получила горные орудия и артиллерийские снаряды, и были созданы условия для участия германского капитала в развитии экономики страны. Кроме того, князь Фердинанд надеялся привлечь на свою сторону германскую дипломатию и воспользоваться влиянием друга-султана для поддержки болгарских притязаний на Македонию. Его симпатии к Берлину усиливались пониманием того, что Россия была в тот момент бессильна ему помочь. С момента отставки Стамболова в основе его политики лежал скорее страх перед Россией, нежели любовь к ней, поскольку он всегда боялся разделить судьбу своего предшественника или быть убитым заговорщиками. Ослабление Российской империи вследствие развития событий на Дальнем Востоке позволило ему наконец-то вздохнуть посвободней. После падения русофильского правительства Данева в 1903 году русское влияние постоянно уменьшалось, и следующее событие, хотя и ничтожное само по себе, но постепенно принявшее международный характер, показывает, как низко пал престиж русского представительства в 1905 году.

В том году я был президентом Юнион-клуба, и господин Бахметев, который не раз пытался доставить мне неприятности, написал мне, что разорвал номер журнала «Симплициссимус» за эту неделю на том основании, что в нем появилась карикатура на императора Николая II. Письмо заканчивалось требованием ко мне как председателю, чтобы журнал больше не доставляли в клуб. Я отвечал, что «Симплициссимус» часто печатает карикатуры на других монархов и что если в интернациональном клубе, каким является Юнион-клуб, его членам будет позволено рвать любое издание, вызвавшее их недовольство, то в библиотеке мало что останется в целости. Если бы он, добавил я, прислал мне данную карикатуру и попросил бы изъять этот номер журнала, я бы передал этот вопрос на рассмотрение комитета, и даже сейчас готов это сделать, если он признает свою неправоту. Однако он отказался это сделать, и отверг другие мои предложения, имевшие целью обеспечить ему возможность достойного отступления. Он даже говорил мне, что стоит ему мизинцем пошевельнуть, и все болгары – члены клуба поддержат его.

Спор продолжался больше десяти дней, и, наконец, он написал мне, требуя, чтобы я вычеркнул из списков членов клуба, президентом которого я был, его и всех его сотрудников. Поскольку я не хотел быть обвиненным в том, что я сознательно вынудил всех сотрудников российского представительства покинуть клуб, я отправил письмо о своей отставке с поста президента, и моему примеру последовали все члены комитета. На состоявшемся вскоре вслед за этим общем собрании, посвященном выборам нового президента и комитета, я кратко изложил суть событий, и мы все были переизбраны при одном голосе против – это был секретарь греческой миссии. Господин Бахметев был вне себя от ярости и с тех пор никогда больше со мной не разговаривал. К счастью, в следующем году его перевели в Токио, и после назначения в 1907 году русским дипломатическим представителем господина Сементовского мои отношения с российским представительством, особенно после встрече в Ревеле, носили самый дружеский характер.

Довольно трудно проследить, какого курса придерживался князь Фердинанд в своей внешней политике, потому что он взял за правило не связывать себя с какой-то одной линией поведения. Как человек беспринципный, руководствовавшийся лишь собственными интересами, он предпочитал вести politique de bascule (политика качелей – фр.), заигрывая то с одной, то с другой державой, в зависимости от того, какую из них он считал более подходящей для осуществления этих интересов. Так, в 1907 году Болгария и Сербия оказались на грани войны из-за непрекращающихся попыток последней поделить Македонию на сферы влияния. Тогда князь обратился к Австрии, поскольку не хотел, чтобы марш болгарской армии на Белград был остановлен, как это случилось в 1885 году, когда в дело вмешался граф Хевенхюллер.[48] Предложение дружбы было благожелательно принято, но как только угроза войны миновала, его мысли потекли в ином направлении.

Князь Фердинанд давно лелеял надежду превратить свое княжество в независимое королевство, и двадцатая годовщина его восхождения на престол, которую предполагалось отметить созывом в Тырнове Большого национального собрания (в нем должны были участвовать все депутаты, когда-либо заседавшие в парламенте), могла послужить для благодарной нации подходящим предлогом, чтобы предложить князю царскую корону. Его высочество, как обычно в таких случаях, осторожно держался в тени, предоставляя всю черную работу другим.

У иностранных представителей осторожно выспрашивали их мнение, также были запущены пробные шары, подготавливающие публику к предстоящему событию. Хотя мысль о том, чтобы польстить таким образом тщеславию князя, занимала лишь нескольких заинтересованных политиков и генералов, тем не менее все ожидали, что он будет провозглашен царем на одном из банкетов в честь празднования годовщины и что он подчинится этому douce violence (приятному насилию – фр-).

Однако Австрия, чьи планы по аннексии Боснии и Герцеговины тогда еще полностью не созрели, сочла, что психологический момент для столь открытого нарушения Берлинского трактата еще не пришел. Поэтому она потребовала недвусмысленного ответа на вопрос, будет провозглашена независимость или нет, и предупредила князя, что император не признает такого изменения статуса княжества. Хотя его высочество в то время находился за границей, он сразу же опубликовал манифест, в котором он уверил своих подданных, что их князь «s’est impose d’autres devoirs envers la nation et ne saurait s’occuper de vaines questions de formalites, de titres et de satisfaction personelle» («занят своими обязанностями по отношению к народу и не считается с пустыми вопросами формальностей, титулов и личного удовлетворения» – фр.).

Впоследствии он повторил эти заверения как императору в Ишле,[49] так и барону Эренталю в Вене; торжества в Тырнове были отменены, и юбилей скромно отпраздновали в Софии. Наложив вето на объявление независимости Болгарии, австрийский император постарался подсластить пилюлю и пожаловал князю звание полковника австрийской армии, но этот знак внимания не мог загладить нанесенной обиды. По его словам, произнесенным в беседе с доверенным другом, с ним обошлись «d’une maniere indigne» («оскорбительным образом» – фр.), и, когда ему представится благоприятная возможность для объявления независимости Болгарии, он примет меры, чтобы за час до этого никто и не догадывался о его намерениях.