КалейдоскопЪ

Я говорю с императором о внутреннем положении в России

В октябре я в первый и последний раз посетил императорскую Ставку в Могилеве. За несколько недель до этого я получил указание уведомить министра военно-морского флота, что король желает пожаловать Большой рыцарский крест ордена Бани командующему русским Балтийским флотом в знак уважения к российским военно-морским силам. Адмирал Григорович возразил, что командующий Балтийским флотом равен по положению командующему Черноморским флотом и, если наградить одного и при этом обойти другого, может создаться впечатление, что почести воздаются несправедливо. Тогда я предложил, чтобы император, как главнокомандующий всеми морскими и сухопутными силами России, принял орден Бани в знак высокой оценки королем услуг, оказанных его флотом.

Это предложение получило одобрение, и император, когда его известили, прислал мне теплое послание, в котором сообщал о своем согласии и приглашал меня приехать в Ставку сразу же, как только я получу знаки отличия, взяв с собой такое количество сотрудников, какое я сочту необходимым. Второе и еще более настойчивое приглашение пришло несколькими днями позже. Поэтому, как только знаки отличия прибыли, я попросил Штюрмера назвать день, когда его величеству будет угодно меня принять. Штюрмер, которого совсем не радовала мысль, что у меня будет возможность поговорить с императором наедине, сразу же сказал, что поскольку он сам через несколько дней собирается в Ставку, то устроит так, чтобы мы поехали вместе. Я ответил, что был бы очень рад такой возможности, но, поскольку император дал мне понять, что я должен приехать сразу же, я должен просить его исполнить приказание его величества безотлагательно. Ответ оказался таким, как я и предвидел, и, так как он сам не мог присутствовать на моей аудиенции, Штюрмер предпринял другие шаги, чтобы вставлять мне палки в колеса.

Я прибыл в Могилев 18 октября в сопровождении генерала Нокса и капитана Гренфеля, наших военного и морского атташе, а также секретаря посольства Брюса. Император сразу же дал нам короткую аудиенцию, в начале которой я произнес соответствующую речь, после чего вручил ему знак Большого креста ордена Бани. Его величество беседовал с нами еще около десяти минут. Императрица, которая приехала со своими дочерьми за несколько дней до этого, не присутствовала на завтраке, который последовал за аудиенцией. Вместо того чтобы сидеть рядом с императором, как это принято в подобных случаях, я оказался между великой княгиней Ольгой и одной из ее сестер, поэтому я не мог поговорить с его величеством. После завтрака завязался свободный разговор, но, поскольку генерал Хенбери Уильямс сказал мне, что император наверняка захочет поговорить со мной у себя в кабинете, я не старался к нему приблизиться. Поговорив с остальными гостями, император подошел ко мне и тепло поблагодарил за то, что я приехал.

Когда он уже совсем собрался прощаться, я решился перебить его, сказав, что мне нужно поговорить с ним о нескольких вопросах. Получив на это разрешение, я сказал, что у его величества вскоре состоится прощальная аудиенция с японским послом, который отбывает в Токио в связи с назначением его на пост министра иностранных дел. Виконт Мотоно очень расположен к России, и его величество может попробовать обратить его влияние на пользу России.

Япония уже снабдила российскую армию оружием и снарядами, и вполне возможно, что ее удастся убедить прислать на фронт свой воинский контингент, если пообещать ей существенную компенсацию. Одобрив эту идею в принципе, император спросил, есть ли у меня какие-либо предположения о характере возможной компенсации. Я ответил, что у меня нет каких-либо определенных предположений, но на основании одного из замечаний, сделанных виконтом Мотоно во время одной из наших недавних бесед, я могу предположить, что его правительство с радостью согласилось бы на уступку русской, то есть северной, части Сахалина.

Император сразу же сказал, что это абсолютно исключено и он не может уступить ни пяди русской земли. Я осмелился напомнить его величеству знаменитое высказывание Генриха IV: «Париж стоит мессы», – но безрезультатно. Заметив, что император чувствует себя неловко, я не пытался продолжить разговор и спросил напоследок, не предполагает ли его величество в ближайшее время вернуться в Царское Село. «Да, – ответил император, – я надеюсь там быть через несколько недель, и буду очень рад вас видеть. Тогда мы сможем поговорить подольше».

Штюрмер и его влиятельные друзья при дворе, которые подозревали меня в том, что я работаю против них, старались устроить все так, чтобы я не мог поговорить с императором с глазу на глаз. Но больше всего меня удивило, что после горячих выражений благодарности за внимание, оказанное его флоту, его величество не надел знаков ордена Бани за завтраком и не произнес, как это принято в таких случаях, тост за здоровье короля.

Штюрмер боялся, как бы я не воспользовался влиянием, которое имел на императора, ему во вред, и это проявилось в том, как он сменил тактику, когда несколько недель спустя я обратился с просьбой об обещанной мне аудиенции. Вечером того же дня, когда я написал ему, что император выразил желание видеть меня по возвращении в Царское Село, мне случилось быть у него на обеде в честь виконта Мотоно – японского посла, возвращающегося на родину. К моему удивлению, я удостоился самого лестного приема как со стороны хозяина, так и хозяйки. Когда я выразил восхищение цветами на обеденном столе, императрица спросила, какие из них мне нравятся больше всего, и те два растения, которые я без всякой задней мысли отличил, на следующее утро были присланы мне в посольство. После обеда Штюрмер подошел ко мне и сказал: «Видите, господин посол, ваши опасения относительно назначения господина Б. (отъявленный германофил, против назначения которого на высокий пост в министерстве иностранных дел я недавно протестовал) были безосновательны. Я бы очень сожалел, – продолжил он, – если бы какие-либо мои действия вызвали ваше неодобрение. Мне бы очень хотелось, чтобы между нами установились близкие и доверительные отношения и чтобы вы еще много лет представляли своего государя в Петрограде».

На самом деле, двое членов императорской семьи просили меня попытаться убедить императора расстаться со Штюрмером на том основании, что он не пользуется доверием союзных правительств, и прозондировать почву относительно возвращения Сазонова. Я был намерен это сделать, но заместитель министра иностранных дел Нератов предупредил меня, что сейчас поднимать этот вопрос преждевременно. Поэтому на аудиенции я ограничился тем, что указал на усиление германского влияния, антибританскую кампанию и ухудшение положения внутри страны. Если, сказал я императору, я предпринял столь серьезные шаги в связи с нападками Булацеля на британскую армию, то это только потому, что, насколько мне известно, его газета финансируется влиятельной антибританской кликой.

Эта кампания проводится не только в Петрограде, но и в Москве и других городах, и у меня есть основания считать, что сторонники Германии делают все возможное ради обеспечения мира на выгодных для нее условиях и при этом стараются убедить общественность, что Россия ничего не выиграет от продолжения войны. Император ответил, что люди, которые говорят такое, когда несколько российских областей находятся в руках врага, – предатели. Напомнив мне, что в начале войны он заявил, что не заключит мира, пока хоть один вражеский солдат остается на российской земле, он сказал, что ничто не заставит его быть снисходительным к Германии, когда придет время переговоров. Москва, сказал он, явственно показала, какие чувства испытывают русские люди по отношению к Великобритании, когда избрала меня своим почетным гражданином, и мне не стоит беспокоиться.

Я поинтересовался, обдумывал ли он вопрос о спрямлении российских границ за счет Германии, его величество ответил, что, скорее всего, России придется удовлетвориться ее теперешними границами, как бы плохи они ни были. Необходимо очистить Польшу от немцев, но продвижение в глубь германской территории может обернуться для России слишком тяжелыми жертвами. Он всегда выступал за создание объединенной Польши под протекторатом России, которая служила бы буферным государством между Россией и Германией, но сейчас он не видит никаких возможностей для включения в ее состав Познани. Затем я решился спросить, правда ли, что в ходе беседы между Протопоповым и германским дипломатическим представителем в Стокгольме последний утверждал, что, если Россия заключит мир, Германия выведет свои войска из Польши и не будет возражать против передачи Константинополя России. Император ответил, что не может точно вспомнить, получал ли Протопопов подобные предложения или нет, но он совершенно точно читал это в донесении одного из своих агентов. Он заверил меня, что подобные предложения не имеют для него никакого значения.

В дальнейшей беседе я указал на распространившееся по всей стране глубокое недовольство, вызванное нехваткой продовольствия, и беспорядки, уже имевшие место в Петрограде. Министр путей сообщения, заметил я, недавно говорил мне, что левые партии пытаются воспользоваться сложившейся ситуацией, чтобы добиться от правительства политических уступок, но, как бы я ни уважал и ценил господина Трепова, я не могу согласиться с его точкой зрения по данному вопросу. Это не политический вопрос в строгом смысле этого слова и не движение в сторону конституционной реформы. Я выразил надежду, что власти не будут прибегать к репрессивным мерам, поскольку недовольство вызвано сознанием того, что в такой богатой природными ресурсами стране, как Россия, трудящиеся не могут получить предметов первой необходимости из-за некомпетентности администрации. Я также не мог скрыть от его величества того, что, по донесениям наших консулов, крестьянство, всегда считавшее своего императора непогрешимым, утрачивает веру в него и что самодержавие лишается опоры из-за недобросовестности его министров.

Император, выглядевший несколько смущенно, когда я говорил ему это, спросил меня о забастовках в Петрограде, но я не мог предоставить ему точные сведения о том, что же в действительности произошло, когда были введены войска. Продовольственный вопрос, признал он, стал весьма острым, но он полагает, что министры внутренних дел, сельского хозяйства и путей сообщения, занимающиеся этой проблемой, сумеют с этим справиться. Он обошел молчанием все мои замечания о некомпетентности администрации и после полуторачасовой беседы простился со мной, как обычно, по-дружески.