КалейдоскопЪ

Моя последняя аудиенция у императора

В назначенный день, 12 января, я приехал в Царское Село на особом поезде в сопровождении одно из камергеров его величества, и по прибытии был проведен в одну из больших приемных, где я пробыл немного времени, разговаривая с несколькими высокопоставленными чиновниками двора. Взглянув в окно, я заметил императора, быстро шагавшего по снегу, как он обыкновенно делал в промежутке между аудиенциями. Когда несколько минут спустя он вернулся, меня провели к нему.

Во всех предыдущих случаях император принимал меня без особых формальностей в своем кабинете и, предложив мне сесть, доставал портсигар и приглашал закуривать. Поэтому я был неприятно удивлен, когда на этот раз меня провели в комнату для аудиенций, и там я нашел императора, ожидавшего меня стоя посередине комнаты. Я сразу же понял, что он предугадал цель моей аудиенции и специально придал ей строго официальный характер, чтобы дать мне понять, что не стоит затрагивать вопросы, не входящие в компетенцию посла. Сознаюсь, сердце у меня упало, и на какое-то мгновение я серьезно сомневался, не отказаться ли от первоначальной цели. В наше демократичное время, когда императоры и короли утратили былую власть, такая нервозность с моей стороны покажется неуместной, но тогда российский император был самодержцем, малейшее желание которого было законом, а я собирался не только пренебречь столь очевидным намеком, но и нарушить правила, преступить границы полномочий посла.

Его величество начал разговор, выразив глубокое сожаление в связи с полученным сегодня утром сообщением о смерти графа Бенкендорфа, который так много сделал для укрепления англо-российской дружбы. Ему, сказал он, будет очень трудно найти замену, но упомянул Сазонова, действительно назначенного российским послом в Лондоне несколько недель спустя, как человека, который, вероятно, будет приятен британскому правительству. Затем, говоря о важности союзной конференции, которая должна была собраться в Петрограде, его величество выразил надежду, что это будет последняя предварительная конференция перед созывом окончательной мирной конференции. Я ответил, что, на мой взгляд, у нее мало шансов стать предшественницей мирной конференции, поскольку политическая ситуация в России не позволяет возлагать большие надежды на ее решения. Я также не могу не задавать себе вопроса, имеет ли смысл в настоящих условиях подвергать опасности жизнь стольких выдающихся людей – ведь они могут разделить судьбу лорда Китченера во время его злополучного путешествия в Россию.

Его величество спросил, почему я придерживаюсь столь пессимистических взглядов на перспективы конференции, на что я ответил, что, даже если нам удастся установить более тесное взаимодействие между союзными правительствами, у нас нет гарантий, что нынешнее российское правительство останется на своем посту, а его преемники будут уважать обещания, данные их предшественниками. Когда его величество возразил, что такие опасения необоснованны, я объяснил, что одной только координации, усилий между нашими правительствами будет недостаточно для победы, если в каждой из союзных стран не будет солидарности между всеми классами общества. Мы в Англии признали этот факт, и, чтобы обеспечить сотрудничество рабочего класса, мистер Ллойд Джордж включил представителя партии труда в наш малый военный кабинет.[3] В России ситуация обстоит по-другому, и, боюсь, его величество не видит, как важно, чтобы мы выступали единым фронтом не только как союзники, но и каждая страна как народ в целом. «Но я и мой народ, – перебил император, – едины в своем стремлении выиграть войну». – «Да, – ответил я, – но не в оценке компетентности людей, которым ваше величество доверяет ведение войны. Желает ли ваше величество, – спросил я, – чтобы я говорил, как обычно, откровенно?»

Император выразил свое согласие, и я завел речь о том, что между ним и его народом возник барьер, и если Россия по-прежнему едина, то она едина в неприятии его теперешней политики. Народ, который столь чудесным образом сплотился вокруг своего монарха в начале войны, теперь увидел, как сотни тысяч жизней принесены в жертву из-за нехватки оружия и снарядов; как некомпетентность администрации привела к повсеместной нехватке продовольствия – «и к почти полной остановке железных дорог», добавил, к моему удивлению, сам император. Все, чего они хотят, продолжил я, это правительство, которое смогло бы довести войну до победного конца. По моим сведениям, Дума была бы удовлетворена, если бы его величество назначил председателем Совета министров человека, который будет пользоваться доверием народа и которому будет позволено выбирать своих коллег.

Император обошел это предложение молчанием, сославшись при этом в свое оправдание на некоторые изменения, которые он недавно произвел в кабинете. На что я осмелился заметить, что в последнее время его величество так часто менял своих министров, что послы зачастую не знают, останутся ли те министры, с которыми они имеют дело сегодня, на своих постах завтра. «Ваше величество, позвольте сказать, что у вас есть лишь один выход: разбить стену, возникшую между вами и вашим народом, и вернуть доверие людей». Император выпрямился и, сурово глядя на меня, произнес: «Так, по-вашему, это я должен вернуть доверие моего народа, или это он должен вернуть мое доверие?» – «И то и другое, сэр, – ответил я, – поскольку без взаимного доверия Россия никогда не выиграет эту войну. Ваше величество действовали под влиянием необыкновенного воодушевления, когда посетили Думу в феврале прошлого года. Не хотите ли вы прийти туда еще раз? Не хотите ли вы поговорить со своим народом? Не хотите ли вы, ваше величество, сказать своему народу, которому вы отец, что желаете вместе с ним прилагать усилия, чтобы выиграть войну? Сэр, вам надо только шевельнуть мизинцем, и ваши подданные падут на колени у ваших ног, как я это видел в начале войны в Москве».

В дальнейшем разговоре я указал на необходимость поставить во главе правительства сильного человека, и император сразу ухватился за это замечание, заявив, что ситуация, без сомнения, требует твердости и сильного человека, который мог бы с ней справиться. Я сказал его величеству, что полностью с ним согласен, при условии, что твердость должна применяться не для того, чтобы осуществлять репрессии или препятствовать прекрасной работе, которую проделывают земства. Высоко оценив деятельность земств во время войны, император заявил, что не одобряет политические взгляды и речи некоторых их лидеров. Я пытался защитить их – на том основании, что если они и ошибались, то делали это от избытка патриотизма, – но без особого успеха.

Затем я обратил внимание его величества на попытки немцев не только посеять разногласия между союзниками, но и оттолкнуть от него народ. Их агенты, сказал я, работают повсюду. Они дергают за нити и используют в качестве своих бессознательных орудий тех, кто обычно является советчиком его величества в выборе министров. Они косвенно оказывают влияние на императрицу, через некоторых лиц из ее окружения, и в результате ее величество не пользуется подобающей ей любовью народа, а лишается его доверия, и ее обвиняют в том, что она действует в интересах Германии. Император снова выпрямился и сказал: «Я сам выбираю своих министров и никому не позволяю влиять на мой выбор». – «Как же тогда, – осмелился я спросить, – ваше величество их выбирает?» – «Навожу справки, – ответил его величество, – о деловых качествах тех, кого я считаю наиболее подходящими для руководства различными министерствами». «Справкам вашего величества, – возразил я, – боюсь, не всегда сопутствует успех.

Взять, к примеру, господина Протопопова, который, да простит меня ваше величество, поставил Россию на грань катастрофы. Пока он остается на посту министра внутренних дел, сотрудничество между Думой и правительством, являющееся необходимым условием победы, невозможно». – «Я выбрал господина Протопопова, – перебил меня император, – из рядов Думы, чтобы им угодить, – и вот мне награда!» – «Но, сэр, – сказал я, – Дума не может доверять человеку, который изменил своей партии ради официальной должности, который имел беседу с германским агентом в Стокгольме и подозревается в том, что ищет пути для заключения мира с Германией». – «Господин Протопопов не симпатизирует Германии, и слухи относительно его стокгольмской беседы сильно преувеличены». – «Мне неизвестно, – ответил я, – что обсуждалось во время этой беседы. Но даже допуская, что выдвинутые в этой связи обвинения в его адрес сильно преувеличены, не стоит забывать, что он намеренно солгал, заявив в прессе, что общался с германским агентом по специальной просьбе русского посланника в Стокгольме». Император не пытался это отрицать.

Осознает ли его величество, спросил я, опасность ситуации, и знает ли он, что на революционном языке заговорили не только в Петрограде, но и по всей России? Император ответил, что ему хорошо известно, что люди позволяют себе такие разговоры, но я совершаю ошибку, относясь к этому слишком серьезно. Я сказал, что за неделю до убийства Распутина я слышал, что на его жизнь готовится покушение. Я счел это пустой сплетней, но в конце концов это оказалось правдой. Поэтому теперь я не могу не придавать значения слухам о готовящихся убийствах тех или иных высокопоставленных лиц. Если подобные убийства начнутся, никто не может сказать, когда они закончатся. Это, без сомнения, повлечет за собой репрессивные меры, и Дума будет распущена. Если это случится, то никаких надежд на Россию у меня уже не останется.

«Ваше величество, – сказал я в заключение, – должны помнить, что народ и армия составляют одно целое, и в случае революции лишь малая часть армии будет готова встать на защиту династии. Как посол, я прекрасно понимаю, что не должен говорить таких вещей вашему величеству, и мне потребовалось все мое мужество, чтобы сказать то, что я сказал. В свое оправдание я могу лишь сослаться на то обстоятельство, что мной руководило чувство глубокой преданности вашему величеству и императрице. Если бы я увидел друга, идущего темной ночью в лесу по дороге, которая, как я знаю, обрывается в пропасть, разве не счел бы я своим долгом предупредить его об опасности? Так должен ли я предупредить ваше величество о пропасти, разверзшейся перед вами? Перед вами, сэр, лежит две дороги, и вам надо выбрать, по какой идти. Первая приведет вас к победе и славному миру, вторая – к революции и катастрофе. Позвольте мне, ваше величество, умолять вас выбрать первый путь. Следуя ему, вы обеспечите своей стране осуществление ее вековых устремлений, а себе самому – положение самого могущественного монарха в Европе. Но кроме всего прочего, вы, ваше величество, обеспечите безопасность тем, кто вам так дорог, и не будете больше за них беспокоиться».

Император был, очевидно, тронут теплотой, которую я вложил в свой призыв и, пожав мне на прощание руку, сказал: «Благодарю вас, сэр Джордж».