КалейдоскопЪ

Влияние императрицы

Господин Барк, министр финансов, которому была назначена аудиенция сразу после меня, спросил меня на следующий день, что я сказал императору, поскольку он никогда прежде не видел его таким нервным и возбужденным. Его превосходительство передал императору письмо с просьбой об отставке, и его величество разорвал его, сказав: «Сейчас не время для министров уходить со своих постов». Но минутное впечатление, которое мне, возможно, удалось произвести на императора, не было достаточно сильным, чтобы противостоять влиянию императрицы, чье неудовольствие я вызвал уже тем, что говорил на прошлых аудиенциях. Это неудовольствие было столь сильным, что, судя по слухам того времени, серьезно рассматривался вопрос о моем отзыве.

Императрица не прощала тех, кто пытался отговорить императора от следования ее политике, и это ясно видно на примере моего друга, великого князя Николая Михайловича. Он часто высказывал свои взгляды на положение внутри страны – в надежде, что общими усилиями мы сможем убедить императора изменить свою позицию. В начале января его высочество неоднократно предупреждал императора, как письменно, так и устно, об опасностях его тогдашнего курса. Через два дня после моей аудиенции я получил от него следующее письмо:

«1(14). 1. 1917.

Конфиденциально.

Дорогой посол, я получил приказ его величества удалиться на два месяца в свое Грушевское имение (близ Херсона). До свидания и всего доброго, Да здравствует Англия и да здравствует Россия! Сердечно Вам преданный,

Николай М.»

Его брат, великий князь Сергей, которого я встретил на одном обеде вскоре после этого, заметил, что, если бы я был российским подданным, меня бы сослали в Сибирь. Я не придал его словам особого значения, но, тем не менее, на приеме в честь русского Нового года, проходившем несколько дней спустя, с облегчением обнаружил, что император расположен ко мне, как обычно, по-дружески. Между нами произошел короткий разговор, в ходе которого ни один из нас не упомянул мою последнюю аудиенцию. Я ничего больше не говорил о внутренней ситуации, но, поскольку я слышал, что его величество подозревает молодого англичанина, школьного друга князя Феликса Юсупова, в соучастии в убийстве Распутина, я воспользовался случаем убедить его, что такие подозрения абсолютно беспочвенны. Его величество поблагодарил меня и сказал, что очень рад это слышать.

Примерно неделю спустя один мой русский друг, который впоследствии был членом Временного правительства, известил меня через полковника Торнхила, помощника нашего военного атташе, что еще до Пасхи будет революция, но мне незачем беспокоиться, поскольку она продлится не дольше двух недель. У меня есть основания полагать, что готовился военный переворот, но не с целью свержения императора, а с целью вынудить его даровать конституцию. К несчастью, тех, кто вынашивал эти планы, опередило народное восстание, перешедшее в мартовскую (по новому стилю. – Ред.) революцию. Я говорю «к несчастью», потому что как для России, так и для династии было бы лучше, если бы революция, которую так ждали, произошла сверху, а не снизу.

Опубликование 20 января императорского рескрипта, в котором председателю Совета министров предписывалось уделить особое внимание вопросам транспорта и продовольствия, а также работать совместно с Думой и земствами, возбудило надежды, которым не суждено было сбыться. Протопопов, на плечи которого упала мантия Распутина, стал еще более влиятельным, чем раньше. Его рассудок окончательно помутился, и на аудиенциях у императрицы он передавал ей предупреждения и послания, полученные во время воображаемых бесед с духом Распутина. Он совершенно завладел доверием ее величества, убедив ее в том, что меры, предпринятые им для реорганизации работы полиции, позволяют ему справиться с любой ситуацией, которая только может возникнуть, и получил полную свободу и дальше проводить свою безумную политику.