КалейдоскопЪ

Социализм получает влияние

Однажды ближе к концу месяца я зашел после полудня к Терещенко, он проводил совещание с тремя новыми министрами-социалистами: Церетели, Черновым и Скобелевым, которые должны были вечером того же дня явиться в Совет и дать отчет о своей деятельности. Узнав о моем приходе, они выразили желание поговорить со мной, и поэтому мне предложили к ним присоединиться. После того как Терещенко меня представил, Церетели, который говорил от имени остальных, в течение двух часов допрашивал меня по различным вопросам, связанным с революцией, войной и нашими соглашениями. Получила ли революция, спрашивал он меня, какой-либо отклик в Англии? Возможно ли добиться единодушия во взглядах между британскими и российскими демократами, особенно по вопросу о войне? Действительно ли британское правительство представляет британское общественное мнение? Я отвечал, что великая революция, подобная той, какую переживает в настоящее время Россия, не может не вызвать определенной реакции в других странах, и поскольку она, несомненно, окажет демократизирующее влияние на британское общественное мнение, то это будет способствовать сближению наших взглядов. Хотя мы сохранили монархическую систему, мы являемся самыми свободными людьми в мире и давно уже усвоили принцип «Vox populi suprema lex» («Глас народа – высший закон»). Я сумел убедить его, что ни одно британское правительство не останется у власти, если оно не выражает общественного мнения.

Обратившись затем к вопросу о наших соглашениях, он спросил: если Россия откажется от преимуществ, причитающихся ей согласно этим соглашениям, согласится ли британское правительство сделать то же самое?

В своем ответе я привел пересмотренный текст нашей ноты, который мне поручили передать Терещенко лишь за два дня до этого. При этом я заявил, что, хотя, на наш взгляд, в этих соглашениях нет ничего, что бы противоречило принципам, провозглашенным российской демократией, мы готовы пересмотреть их вместе с нашими союзниками и, если потребуется, внести необходимые изменения. Это заявление доставило ему величайшее удовлетворение.

Союзные демократии, продолжил он, должны прийти к полному согласию по вопросу о целях войны и окончательным условиям мира. Согласится ли британское правительство провести для этих целей конференцию?

Я сказал, что не могу дать ответа на этот вопрос, не проконсультировавшись со своим правительством, и затем, когда он настоял, чтобы я высказал свою личную точку зрения, ответил, что заявления, которые я только что сделал, свидетельствуют о том, что мы готовы предпринять значительные шаги в указанном им направлении. Пересмотр соглашений неизбежно потребует обмена мнениями, но мое правительство, скорее всего, предпочло бы, чтобы переговоры шли через его послов в союзных столицах, а не на конференции.

Церетели затем завел разговор о необходимости поддерживать самые тесные связи между нашими двумя демократиями посредством обмена визитами представителей различных рабочих и социалистических групп наших стран.

Я заверил его, что британское правительство всей душой разделяет это пожелание, и я могу ему сказать, что мистер Хендерсон, представляющий в нашем кабинете Лейбористскую партию, уже выехал в Петроград со специальным поручением. Это, ответил он, весьма удовлетворительно, но здесь существует мнение, что британское правительство не позволит представителям других групп, таким, например, как мистер Рамсей Макдональд, приехать в Петроград. Не уполномочу ли я его передать Совету, что это не так и что британское правительство, напротив, создаст все условия для приезда мистера Макдональда? Я не могу, сказал я, дать ему такое обещание, но я передам его слова моему правительству. Я был с ним совершенно откровенен. Когда Совет впервые поднял вопрос о приезде мистера Макдональда в Петроград, я был против этого, поскольку опасался, что этот визит будет способствовать росту пацифистских настроений. Но на основании того, что рассказали мне господин Вандервельде и мистер О’Греди о взглядах мистера Макдональда, я изменил свое мнение, и, поскольку теперь я полагаю, что этот визит может оказаться полезным, я поддержу это предложение.

В заключение Церетели поднял вопрос, не удастся ли отколоть германских социалистов от их правительства. Я сказал ему, что, на мой взгляд, это утопическая идея. Немцы полностью отождествляют себя со своим правительством как в вопросах политики аннексий, которую оно проводит, так и в том, что касается бесчеловечных методов ведения войны. Поэтому заставить их выступить против правительства можно только с помощью военного давления или блокады. В этом месте Чернов вставил замечание, что революция в России также представлялась утопией и, тем не менее, она свершилась. Я оспорил справедливость этого утверждения, сказав, что она лишь произошла раньше, чем ожидалось. Затем Церетели заметил, что причина, почему они хотят, чтобы союзные и русские социалисты поехали в Стокгольм, заключается в том, чтобы высказать германским социалистам прямо в лицо, что, если они не начнут гражданскую войну против своего правительства, мы откажемся от связей с ними. Когда, прощаясь, я спросил его, может ли Временное правительство рассчитывать на поддержку Совета в ведении войны, он ответил утвердительно. Совет, сказал он, желает демократизации, а не деморализации армии.

Через несколько дней я получил от лорда Роберта Сесиля, исполнявшего в то время обязанности министра иностранных дел, следующую телеграмму относительно приведенного выше разговора: «Ваше Превосходительство, в необычайно трудных обстоятельствах вы проявили огромное мужество и осмотрительность. Я хотел бы выразить вам свое горячее одобрение».

Из трех министров-социалистов только Церетели, министр почт и телеграфа, произвел на меня благоприятное впечатление. Грузин из княжеской семьи и лидер социал-демократов, во времена империи он провел несколько лет в Сибири, приговоренный к каторжным работам. Человек благородный и обаятельный, он вызывал у меня симпатию безукоризненной честностью своих намерений и прямотой характера. Она, как и многие другие русские социалисты, был идеалистом и, не в упрек ему будет сказано, совершал ошибку, подходя к серьезным проблемам практической политики с чисто теоретических позиций.

В двух его коллегах идеализма не было вовсе. Скобелев, министр труда, который также был социал-демократом, придерживался весьма передовых взглядов на права рабочих. По характеру нервный и вспыльчивый и не обремененный излишним интеллектом, внешне он был ничем не примечателен, и не произвел на меня впечатления человека, способного добиться заметного положения в обществе. Чернов, министр земледелия, напротив, казался человеком с сильным характером и незаурядными способностями. Он принадлежал к левому крылу партии социалистов-революционеров и был сторонником немедленной национализации всей земли и ее разделе между крестьянами еще до того, как Учредительное собрание примет свое решение на этот счет. У него была репутация человека опасного и ненадежного, и он показался мне весьма несимпатичным. Он был среди группы русских политэмигрантов, задержанных в Галифаксе, о чем он не преминул мне напомнить.