КалейдоскопЪ

Миссия Хендерсона, ее происхождение и цели

Учитывая обвинения, выдвинутые против меня княгиней Палей, в том, что я превратил посольство в foyer de propagande revolutionnaire (очаг революционной пропаганды – фр.), особенно печально, что вскоре после моего разговора с министрами-социалистами большевики заявили, что оно стало центром контрреволюционного движения. Мое имя связывали с именем Церетели – что особенно удивительно, учитывая его прошлое, – и представляли нас как главных вдохновителей упомянутого движения. Обвинение, несомненно, основывалось на том факте, что мы вели активную пропаганду за продолжение войны и за разоблачение германских измышлений. В течение некоторого времени немцы уделяли мне самое лестное внимание. В апрельском номере «Гамбургер нахрихтен»[12] была опубликована статья, автор которой (к счастью для моей репутации, никогда не видавший моих подвигов на поле для гольфа) приписывает мои успехи на дипломатическом поприще любви к этой игре. «Правила этой занудной игры, – продолжает он, – действительно развивают качества, необходимые для государственной и дипломатической работы. Молчаливый, суровый, сдержанный, хороший гольфист идет по полю, не упуская из виду мяча и неуклонно стремясь к своей цели. Сэр Джордж Бьюкенен годами ходил по полям для гольфа в Европе, пока, наконец, не закатил мяч в лунку в Петрограде».

Статья в «Гамбургер нахрихтен» дала мистеру Панчу[13] повод для стихотворения, озаглавленного «Школа для государственных деятелей», которое, я полагаю, он позволит мне здесь привести.

Как клюшкой я орудовал легко,

Фонтанами вздымая дерн зеленый,

Как уносился мяч мой далеко,

В лесах пугая парочки влюбленных!

Что проку, я не мог понять,

На воздухе в бильярд играть?

Бывало все: удар срезался мой

И светлый мяч пятном позора метил.

В трясине обретали свой покой

Мои мячи – тогда, в минуты эти

Я начал постигать уже

Путь государственных мужей.

В те годы понял я: на мяч гляди,

И правила сего уж не забуду.

Зигзагом двигаясь по скользкому пути,

В уме держу все время finis ludi.[14]

Слова переводить привык

На дипломатии язык.

Так Балфур[15] вкус политики познал,

Ллойд Джордж из школы сей взлетел в премьеры.

Так каждый ныне славный вождь черпал

Уверенность, спокойствие, манеры.

И впрямь, что лучше закалит,

Чем Саннингдейл иль Уолтон-Хит?

Все ныне гольфу похвалу поют,

Меня же совесть мучит все сильнее,

Лишь вспомню, как в гольф-клубе Корли-Вуд[16]

В субботний день на поле рыл траншеи,

Из тех траншей наш Томми чтоб,

Палить бы мог в чужой окоп.

Вот, думаю, пришел и ну копать,

Сбил одиночек, пары все расстроил.

А в клубе том мог новый Ходж[17] играть,

Иль новый Прингл[18] лишился лучшей доли.

С тех самых пор зарекся я

В гольф-клубах вскапывать поля.

Впоследствии немцы оценили мою деятельность еще выше: наше посольство в Стокгольме сообщало, что германский агент уговаривал одного русского, чье имя запамятовал, убить меня, но меня немного обидела сумма, назначенная за мою голову, – всего триста рублей. В это же время в Риге местная большевистская газета опубликовала статью, в которой утверждалось, что Россия теперь управляется всемогущим и самодержавным царем Бьюкененом I и министры делают все, что он им скажет, и по его приказу Керенский восстанавливает дисциплину в армии и готовит наступление.

Было бы хорошо, как для самих министров, так и для России, если бы министры прислушивались к моим советам и предпринимали эффективные меры для восстановления дисциплины вместо того, чтобы полагаться только на эффект от патриотических речей.

24 мая я получил телеграмму от лорда Роберта Сесиля, исполнявшего тогда обязанности министра иностранных дел, в которой он извещал меня, что военный кабинет осознает необходимость изменить негативное отношение русских рабочих и социалистов к войне и исправить широко распространенное ложное представление о наших целях. Понимая, что у лидера лейбористов больше всего шансов справиться с этой задачей, они приняли решение послать мистера Хендерсона в Россию со специальной миссией. Любезно дав высокую оценку моей работе, лорд Роберт выражал уверенность, что мистер Хендерсон может рассчитывать на мое искреннее содействие, и предлагал, чтобы через несколько недель после прибытия мистера Хендерсона я, если не вижу тому препятствий, приехал в Лондон и тем самым предоставил правительству благоприятную возможность воспользоваться моими советами.

Причины, побудившие военный кабинет прислать мистера Хендерсона, были для меня вполне очевидны, но я никак не мог понять, почему они так настаивают на моем возвращении домой. «Скорее всего, – как я писал позднее лорду Хардингу, – они боятся, что, если я останусь, мистер Хендерсон не получит достаточной свободы действий и я не буду придерживаться одной с ним линии по всем вопросам. Должен сказать, что такой недостаток доверия меня очень удручает. Когда, прошлой зимой, лорд Милнер приезжал сюда на конференцию, я был только рад отойти на задний план, и для меня было истинным удовольствием работать под его руководством. Я буду только рад сделать то же самое и служить под началом мистера Хендерсона, который является членом кабинета министров. Его задача будет чрезвычайно трудной, и, поскольку я понимаю русских лучше многих других, я могу оказаться ему полезным во многих отношениях».

Но поскольку в телеграмме даже и речи не шло о том, что я могу остаться, я твердо решил в любом случае прояснить свое положение. Соответственно, я послал лорду Роберту следующую телеграмму:

«Прошу вас заверить мистера Хендерсона, что он может рассчитывать на мое искреннее сотрудничество и поддержку. Относительно вопроса о моем отъезде в отпуск, я полностью в вашем распоряжении. Я бы хотел знать приблизительную дату, на которую вы планируете мой отъезд, и должен ли я считать этот отпуск своим окончательным отозванием».

29 мая я получил следующий ответ:

«Трудно указать вам хотя бы предварительную дату вашего отъезда в отпуск, пока мы не поймем, какая обстановка сложится после прибытия Хендерсона. В любом случае желательно, чтобы вы оставались до тех пор, пока он не установит тесный контакт с российским правительством и лидерами социалистов.

Вопрос о вашем отзыве не стоит. Британское правительство и раньше, и сейчас высоко ценит ваши услуги, и, насколько сейчас можно судить, мы, скорее всего, пожелаем, чтобы вы в должное время возвратились в Петроград».

Гораздо больше, чем этот успокоительный сироп, разлитый министерством иностранных дел, меня порадовали знаки дружбы и привязанности, которые выразили мне мои сотрудники. Некоторые из них по собственной инициативе послали своим друзьям в министерстве иностранных дел и военном министерстве телеграммы с протестом против моей отставки, другие заявили, что, если я уеду, они подадут прошение об отставке. Хендерсон прибыл 2 июня в сопровождении Джорджа Янга, впоследствии первого секретаря в Вене, который оказался во многих отношениях очень полезным человеком. Во время моего первого разговора с Хендерсоном я честно и откровенно высказал ему все, что думал и чувствовал, но он ясно, хотя и вполне дружелюбно, дал мне понять, что я должен буду уехать. Что касается его появления в Петрограде, то он сказал, что однажды его попросили появиться на заседание военного кабинета на полчаса позже своих коллег, и, когда он пришел туда, премьер-министр сообщил ему, что кабинет решил послать его в Петроград со специальной миссией и что он должен отправиться на следующий день. Далее было предложено, чтобы спустя несколько недель после прибытия он намекнул мне, что мне необходимо съездить в отпуск. Он отказался и заявил министру иностранных дел, что он должен сделать это сам, причем немедленно.

На следующий вечер Хендерсон обедал у нас вместе с князем Львовым и Терещенко. Среди других гостей были бельгийский министр-социалист Вандервельде и французский министр военной промышленности Альбер Тома, который после отъезда Палеолога исполнял обязанности посла. За те два месяца, что он провел в России, Тома не только пытался убедить министров Временного правительства занять более твердую позицию в вопросах внутреннего положения, но и с помощью своего пламенного красноречия пытался пробудить в людях боевой дух. Он бесконечное количество раз выступал на митингах перед рабочими и солдатами в Петрограде, Москве и на фронте, и не его вина, что семена, которые он сеял, пали на бесплодную почву. Мы всегда были рады его видеть, поскольку он неизменно лучился радостью жизни и не давал нам впасть в уныние. Разговаривая со мной после обеда, он спросил: «Чтобы вы ответили, если бы пять лет назад вам сказали, что я и еще два социалиста будем гостями за вашим столом?» – «Такая перспектива, – ответил я, – меня бы очень встревожила!» Но теперь la guerre a change tout cela (война все изменила – фр.) и мы все «товарищи». Две недели спустя, когда он обедал у нас перед своим возвращением во Францию, то сказал, что, узнав о моем предстоящем возвращении, он послал телеграмму премьер-министру, в которой говорил, что если я тоже уеду, то после его отъезда здесь не останется ни одного человека, который бы разбирался в ситуации. Он надеялся, что все будет в порядке, поскольку Хендерсон в одном из последних разговоров с ним сказал: «Я решил оставить Бьюкенена».

Потом я уже из других источников узнал, что Хендерсон консультировался с князем Львовым, желает ли тот, чтобы я оставался послом, или лучше меня заменить? Львов ответил, что я оказал большие услуги во времена империи и что хотя моя близость ко двору породила недоверие ко мне после революции, но теперь я действую в полном соответствии с новой ситуацией. Да, большевики нападают на меня, это правда, но я пользуюсь доверием у правительства и умеренных. Он сказал, что посоветуется с коллегами. В результате я получил вотум доверия от всех, включая министров-социалистов. Я очень рад представившейся мне возможности воздать должное Хендерсону, который вел себя в высшей степени благородно и прямодушно. Он совершенно беспристрастно взвесил все доводы за и против и после этого написал очень тактичное письмо премьер-министру, в котором рекомендовал оставить меня в должности. Мистер Ллойд Джордж согласился, и Хендерсон вернулся домой в начале июля. В течение тех шести недель, что он провел в Петрограде, мы работали в полном согласии. У нас были сходные взгляды по многим вопросам и, в частности, относительно предполагаемого визита Рамсея Макдональда в Петроград, поскольку этот визит не мог причинить никакого вреда, в то время как поведение русских экстремистов могло, как мы оба надеялись, послужить для него предметным уроком. В результате наших представлений ему были выданы паспорта, но из-за забастовки профсоюза моряков он так и не выехал.

Приведу еще один эпизод, чтобы показать, каким славным человеком оказался Хендерсон. После обеда в посольстве накануне отъезда он разговаривал с моей женой и внезапно разразился хохотом. Когда моя жена спросила, что его так развеселило, он ответил: «Как это все смешно! Это вы, а не я должны были уехать!» Я очень ему благодарен за то, как он себя повел, поскольку моя судьба находилась полностью в его руках. Но, получив от него официальные заверения, что вопрос о моей отставке не стоит, я был просто шокирован, осознав, что он имел все полномочия заменить меня, если бы он счел нужным это сделать. Но получилось так, что результат его миссии оказался для меня лично самым благоприятным.

Внутренняя ситуация за это время почти не изменилась. Правительство проявило твердость в деле с кронштадтскими матросами, предпринявшими попытку создать свою собственную независимую республику, а также добилось определенного успеха, предотвратив вооруженную демонстрацию, организованную большевиками. 27 июня у меня состоялся разговор с князем Львовым, который заверил меня: мои опасения, что Россия окажется неспособной продолжать войну, совершенно безосновательны, и теперь, когда правительство получило в свое распоряжение необходимые силы, оно твердо намерено поддерживать порядок. Но эти заверения обесценивало то, что на следующий же день оно не смогло привести в исполнение свой приказ об освобождении двух особняков, которые заняли большевики. Эта неудача была, как я сказал Терещенко, равносильна отречению от власти.