КалейдоскопЪ

Из воспоминаний Гинденбурга

Навстречу концу

От 29 сентября до 28 октября.

Если б в книге великой войны не было уже давно главы о геройстве немецкой армии, то она была бы начертана в нестираемых письменах кровью наших сыновей в последних ужасных боях. Как неимоверно много требовалось в эти недели физических и душевных сил от офицеров и солдат всех частей войска! Войска переходили от одной битвы к другой. Перерыва едва хватало для того; чтобы восстановить нарушенные связи, заменить недостающие части новыми, влить остатки разбитых дивизионов в другие части. Офицеры и солдаты, правда, начинали проявлять усталость, но они все же рвались вперед, если нужно было удержать вражеское нападение. Офицеры всех рангов, до самых высших чинов, боролись в первых рядах, часто с оружием в руках. Ведь приказывать оставалось только одно: «Выдержать до последних сил».

Да, «выдержать». Какое самоотречение после стольких славных дней и такого большого успеха! Для меня зрелище такой самоотверженной борьбы не уменьшается отдельными картинами упадка Духа и отказа от борьбы. В такой самоотверженной борьбе, где нет чувства победоносности, сильнее должны проявляться человеческие слабости.

Для непрерывных линий не хватало сил. Сопротивление оказывают маленькие части. Только они имеют успех, потому что явно утомляют противника. Там, где не прокладывает еще путь блиндированный автомобиль, где вражеская артиллерия не умертвила еще все способное к битве, — там противник редко приступает к большим битвам. Он не бросается стремительно на наше сопротивление, нет, он постепенно внедряется в нашу разгромленную боевую линию. На этом факте я и строил свою надежду, надежду выдержать до полного изнеможения противника.

У нас уже больше нет новых сил, как у врага. Вместо Северной Америки у нас усталые союзники, которые определенно идут к падению. Сколько еще времени наш фронт сможет выдержать эту ужасную тяжесть? Передо мной вопрос, самый тяжкий из всех вопросов: «Когда мы придем к концу?» Если в таких случаях обратиться к великой наставнице человечества — истории, то она учит не осторожности, а смелости. Но, обращаясь к нашему величайшему государю, я получаю ответ: «Выдержать». Конечно, с тех пор за 160 лет времена изменились. Теперь войну ведет не навербованное войско, а весь народ, он истекает кровью и страдает. Но, по существу, человечество осталось тем же, со своей силой и со всеми своими слабостями. И горе тому, кто слабеет раньше времени. Я могу оправдать все, только не это!

Так на поле сражения одновременно идет еще другая борьба. Она происходит в душе человека. И в этой борьбе он одинок. Никто нам не поможет, кроме нашего собственного убеждения и совести. Ничто не поддержит нас, кроме нашей надежды и веры. Они достаточно крепки во мне, чтобы еще поддерживать других.

Но вокруг нас становится все темнее. Какое бы противодействие ни оказывало противнику немецкое мужество, как бы ни ослабевали Франция и Англия, как бы бесплодно ни истекала кровью Америка, наши силы все же явно слабеют. Они тем скорее сокрушатся, чем сильнее на них будут действовать известия с Востока. Кто восполнит трещину, если Болгария падет окончательно? Кое-что мы еще можем сделать, но мы не в состоянии построить новый фронт. Правда, новая армия организуется в Сербии, но как слабы эти части! Наш альпийский корпус едва ли еще боеспособен: одна из вновь прибывших австро-венгерских дивизий объявлена совершенно негодной; она состоит из чехов, которые уже заранее отказываются от боя. Если сирийский театр военных действий не имеет решающего значения для войны, то все же поражение этого фронта несомненно разлагающе влияет на верную Турцию, которой грозит опасность уже со стороны Европы. Как будет вести себя Румыния, что будет делать огромная русская развалина? Все эти вопросы теснятся вокруг меня и заставляют принять решение — найти конец. Разумеется, конец с честью. Никто не скажет, чтобы это было слишком рано!

С такими мыслями и с назревшим решением застает меня мой первый генерал-квартирмейстер в полдень 28 сентября. Я вижу по нему, что привело его ко мне. Как это часто бывало и раньше, с 23 августа 1914 г., мы угадывали мысль друг друга, прежде чем произносили слова. Наше самое трудное решение основано на одинаковом убеждении.

Перед обедом 29 сентября состоялось наше совещание с государственным секретарем министерства иностранных дел. Наше внешнее положение определяется им немногими словами: «До сих пор все попытки мирных переговоров с противником отклонялись, и нельзя рассчитывать достичь сближения с неприятельскими правительствами через посредство нейтральных держав». Государственный секретарь обсуждает далее внутреннее положение родины: революция у порога. Нужно сделать выбор — встретить ли ее диктатурой или уступками; парламентский режим является, но его мнению, лучшим оборонительным средством.

На самом ли деле лучшим? Мы знаем, какую тяжесть возлагаем на родину именно теперь, нашим шагом к перемирию и миру, шагом, который создаст, конечно, тяжелую заботу о положении на фронте и о нашем будущем.

И в этот момент, когда хоронятся все надежды, когда усиливаются самые горькие разочарования, когда каждый смотрит на государство как на опору, — в этот момент политические страсти должны достичь высшего напряжения.

Конечно, порядок не будет сохранен, а начнется дальнейшее разрушение. Те, кто сеял плевелы в наш посев, считают, что время для сбора наступило. Мы начинаем катиться вниз по наклонной плоскости. Разве можно рассчитывать смягчить уступками такого противника, который не подчинился даже оружию? Спросите тех из наших солдат, которые под влиянием неприятельского соблазна, к сожалению, добровольно побросали оружие. Обращение с обманутыми немцами не было ни на йоту человечнее, чем с их товарищами, защищавшимися до последней возможности. Мы должны также опасаться, что образование нового правительства еще задержит тот шаг, который мы так долго оттягивали. Ведь мы не так скоро решились на него. Неужели будет еще задержка из-за нового государственного порядка?

Все это заботит и меня, и генерала Людендорфа.

После нашего совещания мы докладываем Его Величеству Государю о нашем предложении сделать шаг к мирным переговорам. На меня возложено представить высшему военачальнику картину военного положения для обоснования этого политического акта. Серьезность положения уже известна Государю. Его Величество стойко соглашается с тем, что мы предлагаем.

Как и до сих пор, так и теперь наши заботы об армии сплетаются с заботами о родине. Если не выдержит одна сторона, то рухнет и другая. В этот момент это яснее, чем когда бы то ни было.

Мой высший военачальник возвращается на родину, куда я следую за ним 1 октября. Я бы хотел быть около Государя, если бы в эти дни я ему понадобился. Оказывать политическое влияние мне было не свойственно. Я готов был дать объяснения новому правительству и давал ответы на его вопросы, поскольку я считал это возможным по своим убеждениям. Я надеялся побороть пессимизм и снова возродить надежду. Но внутренние потрясения оказались слишком тяжелыми, чтобы достичь этой цели. Я сам тогда еще был уверен, что, несмотря на убыль наших сил, мы месяцами можем задерживать вторжение неприятеля на нашу землю. Если бы это удалось, то и политическое положение было бы не безнадежно. Конечно, это было бы возможно при условии, если бы нам не угрожали с востока и с юга и если бы внутреннее положение нашей родины было прочно.

В ночь с 4 на 5 октября мы послали наше предложение президенту Соединенных Штатов Северной Америки. Мы приняли все остальные пункты «справедливого мира», выставленные президентом в январе этого года.

Нам оставалось теперь только продолжать борьбу. Ослабление напряжения в войске, уменьшение числа бойцов, постоянное вторжение неприятеля заставили нас на Западном фронте постепенно отступать на более короткие линии. То, о чем я докладывал 3 октября правительству, выполнялось теперь: мы держались как можно крепче за вражескую землю. Передвижения и бои были такого же характера, как и с середины августа. Убыли нашей боеспособности соответствовала также и неохота к наступлению у неприятеля. Если враг заблуждался в своем убеждении, что мы сломлены совершенно, то и мы ошибались в своей надежде, что враг окончательно утомлен. Таким образом, нельзя было уже изменить конечный исход борьбы. Массовое возбуждение народа могло бы произвести впечатление на нашего противника и на нашу собственную армию. Но разве у нас была такая опора, такая самоотверженная масса? Во всяком случае, напрасна была наша попытка перебросить эту массу на фронт.

Родина ослабела раньше, чем армия. При таких обстоятельствах мы не могли противопоставить никакой силы упорному давлению президента Соединенных Штатов Северной Америки. Наше правительство пошло на уступки в надежде на мягкость и справедливость. Немецкий солдат и немецкий политик шли различными путями. Теперь уже нельзя было заполнить образовавшуюся пропасть. Моя попытка к объединению видна из следующего моего письма к государственному канцлеру от 24 октября 1918 г:

«Перед Вашим великогерцогским высочеством я не могу скрыть, что во мне больно отозвались отсутствие в последних речах в рейхстаге горячего призыва к армии и в пользу армии. Я надеялся, что новое правительство соберет все силы народа для обороны родины. Этого не случилось. Напротив, за малым исключением, говорилось только о примирении, а не о победе над врагом, угрожающим родине. На армию это подействовало сначала угнетающее, а затем потрясающе. Многие серьезные явления доказывают это. Для обороны родины армии нужны не только люди, но и убеждение в необходимости борьбы, а также душевный подъем для этой великой задачи. Ваше вели ко герцогское высочество должны быть также убеждены, что, признавая решающее значение морали для вооруженного народа, правительство и народное представительство должны вносить в народ и войско этот дух и поддерживать его.

К Вашему великогерцогскому высочеству как к главе нового правительства я обращаю свой призыв — быть на высоте этой святой задачи».

Но было уже поздно. Политика требовала своих жертв. Первая жертва была принесена 26 октября.

Вечером этого дня я выехал из столицы, куда я приезжал со своим первым генерал-квартирмейстером для доклада нашему высшему военачальнику. Теперь я возвращался в нашу главную квартиру один. Его Величество согласился на отставку генерала Людендорфа, мою же просьбу об отставке отклонил.

На следующий день я входил в помещение, которое до сих пор служило для нашей обшей работы, с таким чувством, точно я только что вернулся с похорон дорогого усопшего и вошел в опустевшую квартиру.

До сегодняшнего дня — я пишу это в сентябре 1919 г. — я еще не видел моего долголетнего верного помощника и советчика. Я тысячу раз возвращался к нему мыслями и благодарным сердцем!

От 26 октября до 9 ноября.

Мой высочайший военачальник назначил по моей просьбе генерала Тренера первым генерал-квартирмейстером. Тренера я знал по его прежним боевым заслугам. Я знал, что он прекрасный организатор и знаток внутренних отношений нашей родины. В дальнейшем я получил доказательства того, что не ошибся в моем новом сотруднике.

Задачи, которые возлагались на генерала, были и трудны, и неблагодарны. Они требовали самостоятельной деятельности, полного самоотвержения и отказа от славы с единственным удовлетворением от сознания исполненного долга и признания этого ближайшими сотрудниками. Мы все знали размеры и трудность задач, возложенных на него.

Наше общее положение все ухудшалось. Я бы хотел несколько осветить его. На востоке было сломлено последнее сопротивление оттоманско-азиатского государства. Мосул и Алеппо почти без сопротивления перешли в руки неприятеля. Месопотамская и сирийская армии перестали существовать. Мы должны были очистить Грузию, и не потому, что нас к тому вынудила военная сила, а потому, что оказались невыполнимыми или, по крайней мере, безуспешными наши хозяйственные планы там. И те части, которые мы послали на защиту Константинополя, были отозваны. Антанта, однако, не тронула Фракию. Мы не знаем причины этой нерешительности. Может быть, решающим моментом для Антанты были политические соображения.

Наши немецкие части, которые еще находились в Турции, стягивались по направлению к Константинополю. Они покинули обороняемую страну, сохранив уважение рыцарской Турции, которой мы помогали в ее борьбе не на жизнь, а на смерть. Все, что было там против нас, исходило из тех кругов, которые проявлением своей ненависти хотели завоевать расположение вновь прибывающих. Настоящий турок знал, что мы могли оказать помощь не только в этой борьбе, но и в дальнейшем строительстве. Энвер и Талаат-паша оставили поле своей деятельности, обесчещенные своими противниками, но в общем безупречные.

Из Болгарии были выведены наши последние войска. Благодарное чувство и благодарное воспоминание остались о них в Болгарии. Это было выражено в письме ко мне болгарского командующего войсками. Я не мог отделаться от впечатления, что в строках этого письма было именно то, что я не раз чувствовал в этом честном офицере: «Если бы я был политически свободен, то я бы иначе действовал в военном отношении». Это было сказано слишком поздно и им, и другими.

Австро-Венгрия распалась в политическом отношении так же, как и в военном. Она пожертвовала не только собой, но и нашей границей. В Венгрии разразилась революция и вспыхнула ненависть к немцам. Могло ли это поразить нас? Правда, во время войны, когда русский стучался у границы, к нам относились иначе. С каким торжеством встречались тогда немецкие войска, как их снабжали и даже баловали, когда дело шло о том, чтобы покорить Сербию! С каким воодушевлением нас встречали, когда мы появились для завоевания Трансильвании! Благодарность никогда не играла роли в человеческой жизни и еще меньше в жизни государств.

Напротив, в Румынии мы всегда встречали благодарность. Там были того мнения, что без разгрома России не может осуществиться свободная румынская жизнь.

Когда теперь в Германии в некоторых кругах нам указывают на ненависть к нам тогдашних наших союзников и находят в этом доказательство ошибочности наших политических и военных действий, то при этом проглядывают, что вспышки ненависти друг к другу проявлялись и во вражеском лагере. На наших глазах французские солдаты с бранью показывали кулаки английским союзникам. Ведь нам кричали французские солдаты: «Сегодня с Англией против вас, а завтра с вами против Англии». При виде развалин собора Сент-Кентен кричал уже один французский солдат в марте 1918 г., дрожа от гнева, своим английским товарищам, вместе с ним взятым в плен: «Это ваше дело». Надеюсь, что недоразумения между нами и нашими прежними союзниками мало-помалу прекратятся, когда рассеется туман, скрывающий правду и мешающий теперь нашим боевым товарищам без предвзятого мнения смотреть на общее поле славы, где была положена немецкая жизнь ради осуществления также и их планов и мечтаний.

Кризис обнаруживается к концу октября всюду; меньше всего — на Западном фронте. Все слабее становится натиск, а также наше сопротивление. Все меньше число вражеских войск, все шире промежутки на оборонительных позициях. Только немного свежих немецких дивизионов — и великое свершилось бы. Напрасные желания, суетные надежды. Мы тонем, потому что тонет родина. Она не может нам дать ни одной жизни, ее сила истощена.

Генерал Тренер отправляется 1 ноября на фронт. Ближайшая наша забота — отвод нашей обороны на позицию Антверпен — Маас. Решение очень простое, но выполнение трудное. Здесь еще находится дорогой боевой материал, но дороже для нас, чем его спасение, отправка 80 000 раненых в лазареты, находящиеся впереди. Проведение решения замедляется из благодарности к нашим раненым товарищам Конечно, такое положение не может продолжаться долго. Для этого слишком слабы наши силы, и мы слишком устали. При этом натиск слишком силен со стороны свежих американских масс, обрушившихся на нас в самом чувствительном месте, в области Мааса. Борьба этих масс, должно быть, показала Соединенным Штатам, что военное ремесло не может быть изучено в несколько месяцев, что незнание этого ремесла в серьезных случаях ведет к потокам крови.

На немецких боевых линиях еще чувствуется живая связь с родиной, есть еще внутренняя спайка, хотя в некоторых местах видны уже мрачные картины. Долго это продолжаться не может. Напряжение достигло максимума. Если где-нибудь, на родине или в армии, произойдет толчок, то крушение неизбежно.

Таковы мои впечатления в первых числах ноября. Этот толчок недолго заставляет себя ждать. На родине он очень силен. Начинается революция. Еще 5 ноября генерал Тренер спешит в столицу. Он предвидит, что может произойти, если в эти последние часы мы не будем вместе. Он вступается за своего короля и рисует те последствия, которые могут произойти, если лишить армию ее главы. Напрасно. Революция шагает неудержимо, и только благодаря случайности генерал при возвращении в главную квартиру не попадает в руки революционеров. Это было вечером 6 ноября.

Лихорадка потрясает весь народный организм. Спокойное обсуждение становится невозможным. Теперь уже не думают об общих последствиях, а только об удовлетворении своих страстей. Не останавливаются перед сумасбродными планами. Что может быть сумасброднее, чем лишить армию возможности существовать? Видано ли когда-нибудь большее преступление человеческой мысли и человеческой злобы? Тело становится бессильным, правда, оно еще бьется, но уже умирает. Удивительно ли, что противник делает с этим телом что хочет? Он предъявляет свои условия в более жестоком виде, чем сам их написал раньше. Все обещания, которые провозглашались неприятельской пропагандой, замолкли. Месть выступает в неприкрытом виде; «горе побежденным» — вот слова, которые подсказываются не только ненавистью, но и страхом.

Таково положение 9 ноября. Драма не заканчивается в этот день, она получает только новую окраску. Революция побеждает. Не будем останавливаться на ее причинах. Она прежде всего уничтожающе подошла к опоре армии, немецкому офицерству. Она срывает у него, как говорит один иностранец, заслуженный лавровый венок с головы и надевает мученический венец на его окровавленный лоб. Сравнение поразительное по своей правде. Пусть оно проникнет в сердце каждого немца.

Внешний признак победы новой силы — падение трона. Немецкий царь низложен.

Об отказе от престола объявляется раньше, чем государем было принято это решение. Темными путями совершаются события в эти дни и часы. Надо надеяться, что они когда-нибудь выйдут на свет истории.

Возникает мысль водворить порядок на родине с помощью наших фронтовых частей. Однако многие командиры, заслуживающие полного доверия, заявляют, что наши войска, которые едва ли охранят фронт против неприятеля, ни в коем случае не повернут его против родины.

Я в эти часы был около моего высшего военачальника. Он возлагает на меня задачу привести армию на родину. 9 ноября, после полудня, я покидаю своего государя, чтобы никогда больше не увидеть его. Он ушел, чтобы уменьшить жертвы родины, чтобы создать для нее более благоприятные условия мира. Среди этого сильного военного и политического напряжения немецкая армия потеряла свою внутреннюю спайку. Сотни тысяч верных офицеров и солдат потеряли теперь почву для своих мыслей и желаний. Возникли тяжелые внутренние конфликты. Я думал, что облегчу многим из лучших разрешение этих конфликтов тем, что пойду вперед той дорогой, которую мне указывали воля моего государя, моя любовь к родине и армии и мое чувство долга. Я остался на своем посту.

Мое прощание

Мы подошли к концу.

Подобно Зигфриду, повергнутому коварным ударом остроги злобного Хагена, был повергнут наш обессиленный фронт. Нашей задачей было теперь спасение оставшихся сил армии для будущего строительства родины. Настоящее было потеряно. Осталась надежда только на будущее. Скорее к делу.

Я понимаю, что многих офицеров охватило желание уйти от мира, где совершалось крушение всего того, что им было дорого и мило. По человечеству, очень понятно желание «ничего не знать» о мире, где взбудораженные страсти до неузнаваемости исказили все качества нашего народа. Но я все-таки должен сказать откровенно то, что я думаю.

Я твердо верю, что и на этот раз, как и тогда, будет сохранена или восстановлена связь с нашим великим и богатым прошлым. Старый немецкий дух снова пробьется, если он и должен будет пройти через горнило страстей и страданий. Наши противники знали силу этого духа; они наблюдали за ним и ненавидели его в мирной работе, они удивлялись ему и боялись его на полях битв великой войны. Они старались объяснить нашу силу своим народам словом «организация». Но о духе, который все это создал и поддерживал, они умалчивали. Этот дух поможет нам строить заново.

Германия, которая воспринимала и творила столько неисчерпаемых ценностей человеческой цивилизации и культуры, до тех пор не погибнет, пока в ней жива будет вера в ее всемирно-историческую миссию. Я твердо верю, что лучшим людям нашей родины удастся соединить новые идеи с драгоценными сокровищами прежнего времени и создать таким образом долговечные ценности ко благу нашей родины.

Это мое несокрушимое убеждение, с которым я покинул кровавое поле битвы народов. Я видел геройскую борьбу моей родины и никогда не поверю, что это была ее смертная борьба.

Мне предлагали вопрос, чем я руководился в самые тяжелые моменты войны, возлагая надежды на конечную победу. Я мог только указать на мою веру в справедливость нашего дела, на мою надежду на родину и армию.

В эти важные часы годами длившейся борьбы и в последующее время мною овладели такие мысли и чувства, которые прекрасно выражены в словах прусского военного министра, генерал-фельдмаршала Германа фон Байена в 1811 г. Он писал своему государю в момент самых больших политических и военных затруднений:

«Я не упускаю из виду опасности нашего положения, но там, где выбор остается только между порабощением и честью, там дает религия мне силы делать все то, чего требуют право и долг».

Никогда человек с уверенностью не может предвидеть исхода начатого предприятия. Но тот, кто, по своему глубокому убеждению, следует только своему долгу, носит вокруг себя как бы щит. В каждом положении в жизни это несет ему успокоение и часто само ведет к счастливому исходу.

Я говорю вовсе не словами возбужденной фантазии — это выражение религиозного чувства, которым я обязан своим воспитателям; они научили меня еще в молодые годы любить как самое святое на земле паря и отечество.

В настоящее время весь наш прежний государственный порядок погребен под бурным потоком диких политических страстей и речей, которые уничтожили, по-видимому, все святые предания старины. Но этот поток уляжется. Тогда на вечно волнующемся народном море вырастет снова скала, на которую возлагали надежды наши отцы и на которой нашими силами пятьдесят лет тому назад было воздвигнуто будущее нашего отечества: германская империя. И когда снова возродится эта национальная идея, это национальное сознание, тогда нам принесут нравственно ценные плоды теперешние горькие дни и великая война, на которую ни один народ не сможет оглянуться с большей гордостью и с более чистой совестью, чем наш, пока он был верен. Если это случится, то не напрасно пролилась кровь всех тех, кто пал с верой в величие Германии.

С этим упованием и с надеждой на тебя, немецкое юношество, я кладу перо!

(Гинденбург П. Воспоминания. Пг., 1925. С. 111–120.)