КалейдоскопЪ

Глава XIV

Восстановление Ирбенской позиции. Начальник Минной обороны в Рижском заливе. Пожалование орденом Св. Георгия Победоносца командира «Новика» и артиллерийского офицера. Обстрел берегов. Встреча «Счастливого», «Беспокойного» и «Пронзительного» с «Гебеном». Бой «Пронзительного», «Быстрого» и «Нерпы» с «Гамидие». Действия по 6 октября

13 августа у нас начались спешные работы по восстановлению позиции. В 2 часа «Новик» подошел к «Блокшиву № 4» и принял 25 двойных мин, после чего вместе с полудивизионом пошел в бухту Пия. Там мы застали 5–й дивизион, который конвоировал шхуны и пароходы, предназначенные к затоплению. Ввиду того, что такого рода операции выполнимы только при тихой погоде, весь этот караван выжидал удобного момента.

Вечером начальник дивизии собрал у себя совещание, на котором было решено внести некоторые изменения в местах постановки мин и затопления судов.

Выполнить эту операцию было желательно в ту же ночь, но, конечно, при условии благоприятной погоды. Для обеспечения операции в море должны были выйти два дредноута и 1–я бригада крейсеров. Это была очень надежная защита, и дивизия могла спокойно работать.

В 5 часов утра следующего дня «Новик» вышел в море, чтобы поставить мины. Погода была сравнительно тихая; поэтому вся наша армада еще в 2 часа двинулась в море со своими пароходами и шхунами. К 8 часам утра «Новик» подошел к южной вешке позиции и поставил там мины в две линии. Все остальные миноносцы также выполнили задачу; таким образом, за эту ночь удалось сразу поставить 260 мин. На этот раз тоже не обошлось без аварии. Полудивизиону пришлось ставить свои мины на внешней стороне позиции; идти туда приходилось между старыми, своими и неприятельскими, заграждениями. Когда мины им были уже поставлены и он шел обратно, «Охотник», который был задним, попал на мину и получил большую пробоину. Счастье еще, что эта мина была с малым зарядом, а то бы он, конечно, погиб; теперь же он даже под своими машинами вышел из опасной зоны и благополучно дошел до Куйваста. Странное совпадение, что подорвался «Охотник», шедший четвертым в кильватерной колонне. Ведь по тому же месту один за другим прошли, не задев мин, три миноносца, а он подорвался — значит, судьба и случай.

Вернувшись около 2 часов 30 минут в Куйваст, мы сейчас же подошли к «Блокшиву № 4», чтобы принять еще 25 двойных мин, и затем стали ждать известия, что шхуны затоплены, так как наше новое заграждение должно было закрыть подходы к этому месту. Вопрос теперь заключался в том, когда удастся произвести это затопление; раз это зависело от погоды, которая в данное время редко бывает хорошей, то наше ожидание могло затянуться, и бесконечно долго. Вот оно и потянулось. На следующий день было очень свежо; потом как будто стало стихать, но зато была еще большая волна, и мы все ожидали.

16 августа к нам пришло известие, что в Рижский залив прибудет начальник Минной обороны контрадмирал Максимов, чтобы принять главное командование над всеми силами, сосредоточенными здесь. Это известие было принято с большим негодованием. Контр–адмирал Максимов[50] не пользовался никаким авторитетом, тогда как контрадмирал Трухачев был всеми любим и уважаем. Действительно, слухи не надолго опередили события: уже вечером начальник Минной обороны приехал в Моонзунд и поднял свой флаг на «Пограничнике», но предупредил нашего командира, что скоро переберется к нам. Не желая этого, наш командир приложил все старания убедить его, что у нас совершенно нет подходящего помещения, но это ни к чему не привело, и адмирал остался при своем намерении.

Рано утром на следующий день мы подошли к транспорту «Волга» и приняли полный запас нефти, а в полдень пошли к Церелю, где уже сосредоточилась вся остальная дивизия.

Мы нашли миноносцы на якоре у мыса Кави; когда туда подошли, начальник Минной обороны приказал нам сходить на позицию к Славской вешке и проверить по карте место затопления шхун. Придя туда, мы увидели только верхушки мачт затопленных шхун. Выходило, что шхуны затоплены на слишком глубоком месте, а потому едва ли принесут существенную пользу. Выполнив свою задачу, «Новик» стал возвращаться. Было как раз 6 часов; все офицеры с командиром собрались в кают- компании ужинать. Вдруг у самого нашего борта мы услышали довольно сильные звуки взрывов и, не понимая в чем дело, стремглав выскочили наверх. Тут сразу все стало ясно. Над нами летал большой неприятельский гидроплан и сбрасывал бомбы. Его заметили с мостика только тогда, когда он успел уже сбросить несколько бомб, так как он летел на нас с солнечной стороны и потому был очень плохо виден. Командиру оставалось только начать уклоняться от его атак, описывая в разные стороны циркуляции. Моменты, когда бомбы отделялись от аэроплана, были хорошо видны, и сторону поворота нетрудно было рассчитать. Целых 20 минут продолжались атаки гидроплана; он сбросил на нас 10 бомб, но, к счастью, ни одна из них не попала в цель. Некоторые взрывы были настолько близки от борта, что брызги и мелкие осколки сыпались дождем на палубу. При других обстоятельствах это, пожалуй, было бы и не так ужасно, но у нас на палубе стояло 50 совершенно готовых к постановке мин. В случае, если бы одна из бомб попала в такую мину, то произошел бы ужасный взрыв и от нас бы ничего не осталось. Поэтому во время атаки нам пришлось разоружить все мины. Со своей стороны мы стреляли в гидроплан из пулеметов и винтовок, но никаких результатов не было видно; очевидно, он остался невредим.

Вернувшись к мысу Кави, мы узнали, что ожидается возобновление попыток неприятеля проникнуть в залив, причем одновременно на сухопутном фронте должно начаться его наступление на Ригу.

На следующее утро начальник Минной обороны поднял у нас свой флаг и переехал к нам со своим штабом. Из-за отсутствия специального помещения это нас страшно стеснило; кроме того, явился целый ряд новых хлопот, недоразумений и беспокойств. Правда, было и преимущество: мы все время находились в курсе событий, так как все сведения поступали прежде всего к нам.

Утром никаких признаков приближения неприятеля не было заметно. Днем вдруг стало сильно свежеть; немного спустя ветер перешел в шторм. Стало очевидным, что сегодня неприятель ничего не предпримет. В 5 часов 30 минут дня стало настолько свежо, что всей дивизии пришлось перейти в бухту Пия, из опасения быть сорванными с якорей.

На следующее утро, 19 августа, сильную волну развело и в бухте. Опять пришлось менять место: все перешли к мысу Мэрис. Из-за этого шторма в Ирбенском проливе появилась масса сорванных мин и подлодочных сетей; поэтому, даже стоя на якоре, приходилось все время опасаться, что ветром и течением их может нанести на нас. Во время переходов у вахтенных начальников не хватало глаз, чтобы за всем уследить: на небе надо было не пропустить аэроплан, на море — дымы и в море — перископ, мину или сеть. Современному морскому офицеру в военное время полезно бы иметь еще пару запасных глаз.

Шторм продолжался почти три дня, и только 21–го стало стихать. Этим сейчас же воспользовался адмирал и послал два миноносца 6–го дивизиона обстрелять местечки Роэн и Мэсарогоцем, где, по сведениям, неприятель держал свои войска. Наши миноносцы внезапно появились перед этими пунктами на рассвете и энергично их обстреляли. О результатах обстрела судить было трудно.

Днем адмирал решил обстрелять Михайловский маяк и, если возможно, его разрушить. Для этого была послана «Слава». После ее обстрела вокруг маяка были видны сильные взрывы и пожары, но в сам маяк ей попасть не удалось, и он по–прежнему спокойно стоял во всю свою величину. Желая наблюдать стрельбу «Славы», адмирал на «Новике» пошел к ней, но когда мы пришли, она уже оканчивала обстрел, и нам осталось только повернуть обратно. Как раз в это время был замечен неприятельский аэроплан, летевший с юга по направлению «Славы». Он сбросил в нее четыре бомбы, которые, однако, не попали в цель.

На следующий день, рано утром, «Новик» наконец получил приказание поставить свои мины. Раньше адмирал не разрешал нам этого сделать, пока заградители «Молога» и «Свирь» не поставят мин на внешней стороне позиции, куда должны были пройти по всем ранее поставленным заграждениям, пользуясь своей 3–футовой осадкой. Они это выполнили только сегодня ночью. Наша постановка прошла спокойно, и мы избавились от своих 25 двойных мин, которые не давали нам повернуться на палубе и всем страшно надоели.

После окончания операции мы узнали чрезвычайно приятную для нас новость, что начальник Минной обороны уезжает в Гельсингфорс. Он пришел к убеждению в бесполезности своего пребывания в Рижском заливе и передает командование начальнику дивизии. Ввиду такого решения адмирала, мы пошли к «Сибирскому Стрелку» для передачи дел начальнику дивизии, а затем повезли адмирала через Куйваст в Рогокюль. Рогокюль — это новая база для миноносцев, устроенная во время войны недалеко от Гапсаля. «Новик» шел туда в первый раз, и то, что мы там нашли, не слишком нас порадовало. Безотрадная местность, несколько деревянных бараков и пристань, окруженная с обеих сторон молами, так что получались две довольно большие гавани, — вот и все устройство. Конечно, для миноносцев было все же удобнее стоять здесь, чем где-нибудь на якоре, но зато неудачная распланировка стенок гавани не позволяла в случае тревоги быстро выйти из нее, в особенности при южных ветрах. Это уж было очень неудобно. Базу назвали Рогокюлем, но, ввиду местного происхождения этого слова, оно очень трудно усваивалось нашими матросами; они никак не могли запомнить «Рогокюль» и скоро переделали в более легкое для них — «Редикюль». Это название так и осталось навсегда за базой.

В Рогокюле мы простояли только одну ночь и, приняв для «Славы» шестьдесят восемь 12–дюймовых снарядов, пошли в 6 часов утра в Куйваст. Там приняли еще и провизии и, превратившись в настоящий транспорт с грузом, пошли дальше в Аренсбург, где стояла «Слава». Сдав на нее снаряды, мы перешли к «Сибирскому Стрелку» для передачи почты и провизии, а затем стали недалеко от него на якорь.

За последние дни неприятель совсем не показывался; только летали усиленно его аэропланы, появляясь ежедневно два раза в день: около 10 часов утра и 5 часов вечера; один в первый раз даже долетел до Куйваста. Благодаря этому мы полюбили свежие погоды. По крайней мере, можно было быть спокойными, что никто не потревожит, а то ведь приходилось два раза в день сниматься с якоря и маневрировать с самым глупым сознанием своей полной беспомощности. Еще счастье, что до сих пор аэропланы не попадали бомбами в цель; но когда они достаточно напрактикуются, тогда нам будет много хуже.

24 августа мы получили радостное известие, что Георгиевская Дума признала достойными награждения орденом Св. Георгия Победоносца 4–й степени контр–адмирала П. П. Трухачева — за бои в Рижском заливе, а также — капитана 2–го ранга М. А. Беренса и лейтенанта Д. И. Федотова — за бой «Новика» с двумя неприятельскими миноносцами. Ввиду такого события у нас целый день было празднество. Потом адмирал чествовал нас, мы ему отвечали, и все были очень радостно настроены. Одновременно с этим выяснились и некоторые подробности самого боя 4 августа.

Оказывается, мы вели его с миноносцами «V-99» и «V-100». В них попало одиннадцать наших снарядов, причем было убито 17 человек, 39 — ранено и 6 — пропало без вести. Миноносцы получили серьезные повреждения; особенно пострадал миноносец «V-99». Кроме того, уходя от нас, они запутались в противолодочных сетях и получили на них еще две пробоины. Миноносец «V-99» принужден был выброситься на берег, где через два дня был взорван своей командой.

С 25–го до 27 августа никаких особых событий не произошло; «Новик» все время стоял в Аренсбурге.

В нейтральной печати нет–нет и проскальзывают интересные сведения о различных эпизодах войны. Вполне понятно, что сообщения воюющих держав никогда не могут быть беспристрастными; кроме того, многое еще скрывается в силу военных соображений. Нейтральным же газетам нет никакого основания что-либо утаивать или освещать под особо пристрастным углом. Поэтому обыкновенно получается гораздо более яркая картина, чем та, которую дают официальные сообщения сторон.

В данном случае речь идет об уничтожении англичанами крейсера «Кенигсберг», заблокированного десять месяцев тому назад в устье реки Руфиджи, в Занзибаре. Туда он укрылся от преследования после боя с крейсером «Пегасус», которого потопил 6 сентября 1914 года.

Река Руфиджи при впадении в океан образует очень мелководную дельту с целым рядом рукавов. Из них только два — Симба–Урана и Кикунья — оказались достаточно глубоки для осадки «Кенигсберга»; по ним-то он и поднялся так далеко, что стал неуязвим.

Крейсер уже не имел ни угля, ни воды, ни провианта; снарядов тоже почти не было. Для защиты пришлось построить батареи на берегу.

В первые же дни блокады англичане стали пытаться войти в реку, чтобы его потопить, но он удачно отбивал все атаки.

День ото дня росли блокирующие силы и наконец дошли до 21 корабля. Тут были броненосные и легкие крейсера, канонерки, сторожевые суда и матка аэропланов. Однако все усилия были бесплодны: «Кенигсберг» оставался невредим.

Тогда англичане решили принять серьезные меры. Были присланы два монитора — «Мереей» и «Северн», вооруженные 6–дюймовой артиллерией, в то время как «Кенигсберг» имел только 4- дюймовую.

С 24 июня крейсер уже подвергается непрерывному обстрелу, причем мониторы, пользуясь своей малой осадкой, входят в самую дельту, а остальные корабли стреляют перекидным огнем. «Кенигсберг» буквально засыпается снарядами, но оказывает самое энергичное сопротивление. Ежедневно, в течение пяти дней, повторяется то же самое. Он весь превращен почти в груду железа и объят пламенем; на нем то и дело происходят мелкие взрывы. Экипаж бессилен бороться с ними и только поддерживает огонь из оставшихся орудий. Дальше вести бой — немыслимо, и командир отдает последнее приказание — взорвать крейсер.

Так погиб «Кенигсберг».

28–го в первый раз над Финским заливом появился неприятельский цеппелин. Его заметили около полуночи у Вормса и проследили, что он шел по направлению Ревеля. Своевременно там были предупреждены все батареи, которые и приготовились его встретить соответствующим образом. Однако до Ревеля он почему-то не долетел и, выбросив в виду Балтийского порта все свои бомбы в море, повернул и скрылся на запад. Такой налет для нас являлся еще новостью, и мы все были страшно заинтересованы увидеть цеппелин.

В этот же день и наши воздушные силы проявили активную деятельность, сделав 8–ю гидропланами налет на Виндаву. Там в гавани они увидели линейный корабль типа «Витгельсбах» и сбросили в него много бомб, которые, впрочем, в цель не попали. При этом один из наших аппаратов или будучи подбит, или из-за какой-нибудь своей неисправности, снизился. Два наших летчика, таким образом, пропали.

29 августа в обычное время летали аэропланы и бросали бомбы, но опять безрезультатно. Ими было сброшено 3 бомбы в «Хабаровск», 10 — в «Финна» и 2 — в «Эмира Бухарского», которые стояли на Аренсбургском рейде. Это означало, что аэропланы начали летать к Аренсбургу, где мы были очень стеснены в маневрировании, и потому командир счел за лучшее перейти к мысу Кави.

Следующий день не отличался от предыдущего, и аэропланы опять, по обыкновению безрезультатно, бросали бомбы. В нас они бросили 3 бомбы, во «Всадника» — 3, в «Хабаровск» — 13 ив Церель — 3.

В 5 часов 30 минут вечера мы получили приказание идти в Куйваст и, придя туда, сразу стали принимать нефть, а командир поехал к адмиралу. Вскоре выяснилось, что «Новик» вытребован ввиду того, что ожидается смотр командующего флотом, который прибудет сюда завтра. Действительно, 31 августа, вечером, на «Сибирском Стрелке» прибыл адмирал Канин и предупредил, что на следующий день посетит все суда. Поэтому с утра всюду приготовились к смотру, то есть почище приоделись, вычистили «медяшку», а потом слонялись из угла в угол, не зная, как убить время. Командующий флотом начал свой объезд со «Славы», потом побывал на «Орлице», «Хабаровске», «Новике» и всех других миноносцах. У нас он благодарил офицеров и команду, поздравил с получением Георгиевских крестов и уехал. В общем смотр прошел довольно вяло. Смотры, в особенности в военное время, должны сопровождаться известной обстановкой и подъемом, чтобы оставить впечатление и вселить в личный состав бодрость и веру. Тогда только они имеют смысл, а не навевают тоску.

2 сентября «Новик» еще простоял в Куйвасте, а затем перешел в Рогокюль, где все же было удобнее стоять, так как можно было иметь непосредственное сообщение с берегом и в любое время выйти походить. Ведь все четыре летних месяца, кроме двух недель, мы провели на миноносце, совершенно не съезжая на берег. Кроме этого, большое удобство такого стояния еще в том, что приемки провизии и различных запасов и материалов происходят прямо с пристани и не приходится это возить на шлюпках.

Днем 4 сентября было получено печальное известие, что тральщик «Взрыв» при входе в Моонзунд попал на мину и моментально затонул. Катастрофа произошла в 4 милях от маяка Вормс, в месте слияния нового и старого фарватеров. Конечно, в этом случае нет ничего особенного, так как гибель корабля во время войны есть обычное явление и личный состав всегда должен быть к ней готов.

Но данный случай выделяется тем, что катастрофа произошла в таком месте, которое ни в коем случае не должно было быть доступно неприятелю. Мины оказались поставленными на внутреннем фарватере, проникновение куда уже по чисто навигационным условиям чрезвычайно трудно, и кроме того, это место находится в непосредственном наблюдении постов Службы связи. Тот факт, что мины были незаметно поставлены, объясняется тем, что неприятель их ставил с подлодок и имел у себя

человека, хорошо знакомого с лоцией этих мест. Нельзя не отдать должного командирам этих подлодок, которые так храбро и дерзко проникают к неприятелю, рискуя быть обнаруженными или самим взорваться на минах.

В этот день перед фронтом команды начальник дивизии торжественно вручил командиру и лейтенанту Федотову знаки ордена Св. Георгия Победоносца, а на следующий день, в той же обстановке, была раздача Георгиевских крестов команде. После этой церемонии произошел печальный случай. Начальник дивизии, идя по сходне на берег, оступился, упал и сломал себе руку. Его сейчас же пришлось отправить на автомобиле в Ревельский госпиталь.

Следующие два дня, 6–го и 7 сентября, прошли спокойно, и только 8–го вечером было получено известие, что неприятельский отряд, состоящий из восьми линейных кораблей, двух броненосных крейсеров, двух легких крейсеров, семи тральщиков и одного парохода с моторными шлюпками, вышел из Киля на N. Всех нас сейчас же выгнали из Рогоиоля в Куйваст, где мы и стали, ожидая дальнейших событий. В тот же день к нам прибыл капитан 1–го ранга А. В. Колчак, который на время болезни адмирала Трухачева принял командование дивизией. Он поднял свой брейд–вымпел на «Пограничнике».

9-го сентября стало сильно свежеть и начался шторм от NW. За эти дни о неприятельской эскадре больше ничего не было слышно. Только однажды Дагерорт видел на горизонте какие-то дымы.

10-го сентября выяснилось, что эта эскадра поставила большое заграждение у банки Олег и пошла вокруг Готланда; вот почему ее и не было видно с наших наблюдательных постов.

Таким образом, уже несколько недель неприятель ничего не предпринимал против Рижского залива. Ввиду осеннего времени, можно было предполагать, что, наверно, в этом году он ничего больше и не предпримет, так что дивизия спокойно оставалась стоять в Куйвасте.

12-го сентября «Слава» была послана к местечку Шлок обстрелять побережье, чтобы помочь нашим войскам овладеть этим районом. Когда стрельба была уже окончена, «Слава» на время обеда на том же месте стала на якорь. В это время, совершенно неожиданно, неприятельская береговая батарея, которая во время обстрела ничем себя не обнаружила, открыла огонь и одна ее шрапнель попала в амбразуру боевой рубки, где и разорвалась. При этом были убиты командир корабля, один офицер и 4 матроса, которые как раз должны были выйти из рубки. Спасся только один штурман мичман Ваксмут. Командиром корабля был капитан 1–го ранга Вяземский. С ним находился флагманский артиллерийский офицер штаба флота капитан 2–го ранга Свиньин[51], который остался случайно на «Славе» после осмотра ее артиллерии и пошел в поход по собственному желанию. Особенно чувствительна для флота была потеря последнего, так как он был одним из самых выдающихся артиллеристов и его теоретические исследования стрельбы принесли огромную пользу флоту. Как иногда трагично складываются обстоятельства! В «Славу» попало всего 3 снаряда, и надо же было одному из них попасть именно в амбразуру, которая представляет собой всего лишь маленькую щель.

Действия самой «Славы» были очень удачны. Как после передавали в штабе XII армии, ее стрельба произвела колоссальное впечатление. Противник очистил всю береговую полосу, и наши войска прочно закрепились на ней.

На сухопутье вообще незнакомы с действием таких скорострельных орудий, какие имеются на кораблях. Благодаря применению электричества и другим техническим усовершенствованиям, мы имеем возможность развить такой огонь, о котором сухопутной артиллерии не приходится и мечтать; поэтому на суше наш «беглый огонь» кажется уже не «ураганным огнем», а каким-то бешеным вихрем снарядов. Действительно, стоит только представить себе картину, как «Слава» или миноносцы начинают обстреливать какой-нибудь определенный квадрат, когда, например, каждое 4–дюймовое орудие делает по 15–16 выстрелов в минуту. Какое-нибудь поле в несколько минут становится совершенно изрытым, покрытым сплошными глубокими ямами. Если же поток снарядов обрушивается на лес, то там стоит прямо ад: грохот разрывающихся снарядов, треск падающих деревьев, которые нередко срезаются осколками до самых корней, свист осколков и шум летящих камней — все это сливается в один протяжный дикий стон и порождает безумный ужас.

Говорят, что на противника наши обстрелы наводят такую панику, что, бросая все, он разбегается в разные стороны, особенно в лесу, откуда «сыпется», как листья с деревьев .

Поэтому-то командование армии и ценит так обстрелы берегов флотом и всегда, в тяжелые моменты на побережье, обращается к нам за помощью.

На следующий день, согласно нашей просьбе, для нас был приготовлен док, чтобы освидетельствовать наши гребные винты, и начальник дивизии нас отпустил в Гельсингфорс. На один день мы задержались в Ревеле и 15 сентября вошли в док. Когда вода из дока была выкачана, то выяснилось, что наш левый винт слегка погнут, средний исправен, а правый сильно помят, причем характер деформации таков, как бывает от взрыва. Очевидно, это произошло, когда у нас под самой кормой взорвался большой снаряд во время боя в Рижском заливе.

С 16–го по 21 сентября нам пришлось простоять в доке. Тут мы узнали о столкновении черноморских миноносцев с «Гебеном». Встреча произошла 9 сентября при следующих обстоятельствах.

Находясь в море под флагом контр–адмирала Саблина[52], миноносцы «Счастливый», «Беспокойный» и «Пронзительный» увидели утром на горизонте большой дым и пошли по его направлению. Вскоре выяснилось, что это — «дядя» без «племянника», как в шутку черноморцы прозвали «Гебен» и «Бреслау».

Адмирал Саблин решил воспользоваться случаем и атаковать «Гебен». Подпустив миноносцы на 8090 кабельтовых, противник открыл по ним жестокий огонь. Его стрельба была очень меткой; только благодаря счастливой случайности не оказалось попаданий. Свой огонь «Гебен» сосредоточил главным образом по флагманскому миноносцу «Счастливый», у которого под самой кормой разорвалось два 11- дюймовых снаряда. Однако все сошло благополучно. Попытка миноносцев подойти к «Гебену» на дистанцию минного выстрела кончилась полной неудачей; повернув, они стали быстро уходить от него по разным направлениям. «Гебен» преследовал их только самое короткое время, и они вскоре благополучно сошлись yхерcoHeccKoro маяка.

25–го утром «Новик» mхерaMH вышел в Моонзунд. Выйдя из них и пересекая залив, мы увидели недалеко от Оденсхольма плавающий на воде гидроплан и сейчас же подошли к нему. Это оказался наш аппарат с летчиком мичманом Мустяцем. Он накануне, в 5 часов вечера, вылетел с Ревельской станции и скоро принужден был сесть на воду из-за порчи мотора. Таким образом, прошло уже 16 часов, как аппарат в совершенно беспомощном состоянии находился на воде. Еще счастье, что все время был штиль, а то бы, конечно, летчик давно погиб. Странно, конечно, что его не сразу хватились на воздушной станции и не стали искать. Так или иначе, но если бы не мы, летчик, наверно, погиб бы, промучившись еще несколько часов.

Чтобы спасти аппарат, пришлось спустить четверку и ею прибуксировать его к борту, а потом на моторной шлюпбалке поднять на палубу. Подъем вышел очень удачным; аппарат совершенно не повредили и удобно поставили на палубу. Одновременно командир послал радио о случившемся начальнику Службы связи контр–адмиралу А. И. Непенину. Сейчас же он получил в ответ: «Спасибо, дружище» и просьбу доставить аппарат в Ревель. Пришлось идти туда, и там мы остались уже до утра.

В 6 часов утра, определив девиацию, «Новик» продолжал путь в Моонзунд. Погода была тихая, но ненадежная в смысле тумана. Действительно, немного спустя нашел туман, и даже очень густой, так что пришлось уменьшить ход. У Оденсхольма он рассеялся, и нам удалось, сориентировавшись, благополучно дойти до входа в Моонзунд и дальше в Куйваст.

На следующий день было получено известие, что отряд неприятельских миноносцев вышел в Виндаву. Из предосторожности мы были посланы к Церелю. Но там было все спокойно и на горизонте — ни одного дыма; только, по обыкновению, летали неприятельские аэропланы, производя разведку.

На третий день нашего стояния у Цереля со «Стерегущего», который был старшим на рейде, просили послать на берег минеров с офицером разоружить выброшенные на берег мины. Пришлось ехать мне с пятью матросами. Забрав кое–какие инструменты, мы отправились. Мины оказались разбросанными на протяжении 5–6 верст от Цереля, да еще почти все находились в воде, так что до них приходилось добираться вброд, а вода, кстати сказать, была очень холодная. Первой пришлось разоружать нашу мину образца 1912 года, которую чуть ли не сами же мы ставили. Во время отвинчивания горловины произошел взрыв клапана потопления и вырвало глухую пробку, но так удачно, что никого из нас даже не задело, а главное, что сама мина не взорвалась. Потом разоружили две неприятельские мины и еще одну нашу, но уже без всяких приключений. Из их осмотра можно было вывести заключение, что наши мины внутри сохранились гораздо лучше, чем неприятельские, и все их механизмы продолжали прекрасно действовать, тогда как у неприятельских внутрь проникла вода и все сильно оборжавело.

Тем временем, пока мы возилась с минами, «Новик» был атакован неприятельским аэропланом, который сбросил в него три бомбы, но, как всегда, неудачно.

Вечером командир получил приказание с рассветом вернуться в Куйваст, и на следующее утро мы вышли в море.

30-го сентября к нам приехал с визитом временно исполнявший должность начальника дивизии капитан 1–го ранга А. В. Колчак и после беседы с командиром посидел немного в кают–компании.

Между прочим, он сообщил нам подробности недавнего боя черноморских миноносцев «Пронзительный» (брейд–вымпел начальника 1–го дивизиона), «Быстрый» и подлодки «Нерпа» с крейсером «Гамидие».

Выйдя утром 23 августа в очередное дежурство, миноносцы к вечеру были уже у Зунгулдака и затем, уменьшив ход до 10 узлов, шли по направлению Босфора. На рассвете со стороны Зунгулдака показались дымы. Что это был неприятель, не могло быть никакого сомнения, так как все русские корабли в данный момент находились в Севастополе. Дымы все увеличивались; казалось, что неприятель тоже заметил миноносцы.

Одновременно с дымами, на расстоянии нескольких кабельтовых, была обнаружена подлодка, которая оказалась «Нерпой» под командой капитана 2–го ранга В. В. Вилькена. Начальник дивизиона сейчас же подошел к ней и условился о совместных действиях на случай боя с показавшимся противником.

После этого, разойдясь с «Нерпой» и увеличив ход, миноносцы пошли по направлению дымов. Вскоре, когда стало уже совсем светло, им открылся крейсер «Гамидие», один миноносец и четыре транспорта. Последние были сильно загружены углем. Весьма вероятно, что с «Гамидие» увидели не только миноносцы, но и «Нерпу», ибо он сразу начал идти переменными курсами, а по дыму можно было судить, что в его кочегарках быстро подымают пары.

Сблизившись с противником на 60–70 кабельтовых, миноносцы открыли огонь. Стрелять было очень удобно, так как стояла на редкость хорошая погода. «Гамидие» отвечал довольно слабо, но все же некоторые снаряды ложились от миноносцев на расстоянии всего только 2–3 кабельтовых. Крейсер все время усиленно телеграфировал к далекому «Гебену».

В этот момент «Нерпа» пошла в атаку, но, выйдя неудачно на позицию, не выпустила мин. Тем не менее ее маневр произвел на «Гамидие» такое впечатление, что, бросив на произвол судьбы транспорты, он вместе с миноносцем стал полным ходом уходить к Босфору.

«Пронзительный» и «Быстрый» некоторое время продолжали еще обстреливать уходящего противника, а после — занялись транспортами, которые к тому времени уже выбросились на берег. На расстоянии около 15 кабельтовых миноносцы принялись их расстреливать, а потом выпустили несколько мин.

Несомненно, этот бой удачен, но как-то невольно напрашивается вопрос: каким образом наши миноносцы, обладая таким преимуществом в ходе, позволили безнаказанно уйти и «Гамидие» и бывшему при нем миноносцу-

В этот же день пришли приказы с офицерскими наградами за наш бой. Было получено: 3 — Св. Владимира 4–й степени, 1 — Св. Анны 3–й степени и 2 — Св. Анны 4–й степени.

2 октября, в 10 часов 10 минут вечера, над Церелем появился цеппелин и сбросил несколько бомб, но, как потом выяснилось, они все упали в море.

По дошедшим до нас сведениям, наши и английские подлодки за это время очень успешно действовали в Балтийском море, и им удалось потопить очень много пароходов, поддерживавших грузовое сообщение между Швецией и Германией. При этом, чтобы не тратить очень ценные мины, подлодка «Е-19» потопила один пароход артиллерийским огнем, а «Е-18» привела другой, совершенно исправный и с грузом, в Ревель. Кажется, это очень сильно подействовало на неприятеля, и он временно даже прекратил всякое сообщение со Швецией.

Мы простояли в Куйвасте до 5 октября, когда нам было приказано идти к Церелю, чтобы пополнить кадр дозорных миноносцев, которых там осталось всего три. Такое положение создалось потому, что все, что только возможно, было послано к Риге обстреливать побережье, где противник опять стал наступать.

Подойдя к Ирбенской позиции, «Новик» стал на якорь у Славской вешки, недалеко от «Стерегущего», чтобы сменить его с дозора. Там мы остались до следующего дня, когда, сменившись, пошли, согласно приказанию, осмотреть восточный берег Ирбенского пролива до Домеснеса. Пройдя вдоль него, мы ничего подозрительного не обнаружили и пошли на якорное место к Менто.

В этот день наконец удалось снять с мели и благополучно привести в Куйваст миноносец «Инженер- механик Зверев», который из-за ошибки в счислении недели две тому назад сел на мель у острова Руно.

XV. Десант у Домеснеса. Потопление крейсера «Принц Адальберт». Волнение на линейных кораблях в Гельсингфорсе. Потопление легкого крейсера «Ундине». Первый поход с 1–й бригадой линейных кораблей

7 октября начальник дивизии начал осуществлять свою идею высадить десант на побережье Рижского залива, у местечка Роена, в тылу у неприятеля. В состав высаживаемого отряда должны были войти эскадрон драгун, две роты морской пехоты и подрывная партия. Много офицеров десанта было взято из числа охотников с миноносцев. Таким образом, они имели слабое понятие о действиях на суше и не знали своих людей. Командование отрядом было поручено командиру «Инженер–механика Дмитриева» капитану 2–го ранга П. О. Шишко.[53]

В общем, получился довольно-таки пестрый состав, совершенно неопытный в такого рода операциях.

Только на драгун еще можно было положиться, а все другие были очень ненадежны.

Для перевозки отряда были назначены канонерская лодка «Храбрый» и тральщик «№ 5», конвоируемые миноносцами 5–го дивизиона. «Слава» и все остальные миноносцы должны были служить поддержкой десанта и обстреливать место высадки. В Куйвасте был оставлен только «Новик». Нашему командиру были поручены заведование движением в Моонзунде и связь со штабом флота.

8-го октября экспедиция еще не вернулась; мы продолжали распоряжаться в Моонзунде, имея много хлопот с пароходами, буксирами и баржами, шедшими из Риги, и даже с понтонным мостом, который тоже тащился оттуда. Вся эта компания не знала куда и как идти; то и дело кто-нибудь садился на мель; все были настроены крайне панически, как это и полагается при эвакуации.

9-го октября, в 7 часов утра, мы наконец получили радио, что десант высажен, но не у Роэна, а у Домеснеса. Как потом выяснилось, высадка была совершенно не замечена неприятелем. Только когда все уже были на берегу, их встретили два небольших отряда ландштурма, по 70 человек каждый, которые, по–видимому, несли там дозорную службу и в этот момент сменяли друг друга. Оба эти отряда были совершенно разбиты нашими; у неприятеля убиты 1 офицер и 42 солдата, 7 — взято в плен, а остальные оставлены ранеными или разбежались. Наши потери выразились всего–навсего в четырех тяжелораненых матросах. Рассказывали о многих курьезах при высадке, да и во время действий десанта, благодаря неопытности всех участников. Можно с уверенностью сказать, что если бы наши части встретили серьезное сопротивление со стороны неприятеля, то уцелели бы очень немногие и все это предприятие кончилось бы печально. Теперь же, что ни говори, а налицо блестящая победа. Значение ее, правда, только моральное, но все же это победа и неприятность противнику.

К вечеру этого дня все участники экспедиции вернулись обратно, вполне удовлетворенные своим успехом и тем, что так дешево отделались от этой затеи. 10-го октября пришло известие, что в Балтийском море погиб неприятельский броненосный крейсер «Роон», причем с него спаслось всего 3 человека. Обстоятельства гибели у нас не были известны, но предполагали, что он взорвался на мине, так как если бы его взорвала одна из наших подлодок, то, конечно, это было бы известно. Так или иначе, а это большая потеря для неприятельского флота.

11-го октября из похода в неприятельские воды вернулась английская подлодка «Е-8» и донесла, что у Либавы она взорвала крейсер «Принц Адальберт», который моментально затонул. Таким образом, оказалось, что погиб не «Роон», а «Принц Адальберт».

В наших водах все продолжало быть тихо. Все последующие дни мы были заняты заменой мин Уайтхеда 1912 года на мины 1910 года, так как первый тип совершенно не был приспособлен к стрельбе в холодное время года.

16-го октября наша воздушная разведка обнаружилау входа в Ирбенский пролив шесть военных кораблей. Это обстоятельство сейчас же заставило нас насторожиться; всем было приказано быть наготове, но пока оставаться в Рогокюле. Однако вскоре этот отряд скрылся на юг, и мы остались стоять в гавани.

Утром 18 октября с миноносца «Москвитянин» был замечен в 2 милях на SW 70° от Цереля плавающий на воде неприятельский аэроплан и сейчас же был им взят на буксир. На нем попали в плен офицер–летчик и механик; аппарат остался цел, но у него были какие-то поломки в моторе. В этот день начальник дивизии опять получил просьбу сухопутного командования прислать суда для обстрела береговой полосы. Ввиду этого, «Слава» и миноносцы срочно пошли к Риге.

19-го октября пришел в Рогокюль «Москвитянин» и привез пленных с захваченного им аэроплана. Нашим офицерам очень понравился летчик, который оказался весьма симпатичным и интересным человеком. Его много расспрашивали о положении дел в Германии, конечно, насколько это не преступало понятий о военных секретах. Между прочим, он сказал, что Германии было очень невыгодно начинать войну с тремя великими державами, но при создавшемся общем политическом положении это было неизбежно. Все равно через 2–3 года положение Германии настолько ухудшилось бы, что ей все-таки пришлось бы воевать; но тогда соотношение сил для нее было бы еще неблагоприятнее. До известной степени он прав, но едва ли и теперь Германия выйдет удачно из этой борьбы.

Сам летчик попал в плен, потерпев аварию еще накануне; таким образом, он пробыл на воде всю

ночь. Все, что только было возможно, он выбросил в воду. На аппарате остался только мотор, из-за порчи которого летчик и снизился. Повреждение мотора произошло во время атаки на наши миноносцы, когда пулеметной пулей ему пробило трубку охлаждения. Во время буксировки «Москвитянином» аппарат перевернулся, но это не причинило ему значительных повреждений; корпус остался цел. Все-таки восстановить его не было никакой надежды, так как мотор не мог быть исправлен, а подходящего у нас не нашлось бы.

По мнению этого летчика, своими воздушными атаками немцы вывели из строя по крайней мере семь наших миноносцев; он даже перечислил имена некоторых из них. Увы, ему пришлось глубоко разочароваться, так как ему тут же показали их совершенно невредимыми.

Скоро нам удалось узнать интересные подробности о гибели крейсера «Принц Адальберт», взорванного английской подлодкой «Е-8» у Либавы. Оказывается, она попала в него одновременно двумя минами, по 8 пудов тола каждая, с дистанции в 6 кабельтовых. С лодки было видно, как весь крейсер вздрогнул, приподнялся, из амбразур боевой рубки выбросило огромное пламя, и он стал быстро погружаться. Взрыв был настолько силен, что даже сама лодка ощутила большое сотрясение. При крейсере находилось два миноносца, которые бросились спасать людей, но им удалось вытащить из воды всего только трех человек. Вся гибель продолжалась приблизительно 12 секунд. Взрыв на «Принце Адальберте» был, очевидно, однороден взрыву на «Палладе», хотя она затонула еще быстрее, чем этот крейсер. Теперь «Паллада» отомщена.

20–го и 21 октября «Новик» простоял в Рогокюле в полном бездействии, а 22–го командир получил какие-то секретные инструкции от начальника дивизии. Хотя это все и было весьма секретно и командир нам решительно ничего не сказал, но на «стенке», то есть на пристани, у которой стояли все миноносцы, и где в часы досуга мы все встречались друг с другом, прошел слух, что предстоит поход с дредноутами и что «Новику» с 6–м дивизионом предстоит их сопровождать.

На следующее утро, 23 октября, мы действительно вышли с 6–м дивизионом в Лапвик, где угольные миноносцы предполагали принять запас угля. В море нас сильно качало, так как был почти шторм от NO. На пути к Лапвику было получено приказание идти в Гельсингфорс. Командир сейчас же повернул туда, и около 4 часов дня «Новик» уже ошвартовывался в Южной гавани. Проходя по рейду, мы обратили внимание, что ни одного из больших судов в Гельсингфорсе нет и что вообще творится что- то не совсем ладное.

На следующий день стало выясняться, что экспедиция, для которой вызван «Новик», кажется, не состоится, потому что на «Гангуте» неожиданно вспыхнули беспорядки. Повод был пустячный: обычно после угольной погрузки команда на ужин получала макароны, а на этот раз ей почему-то дали гречневую кашу. Придравшись к этому, она не стала есть каши и вообще стала вести себя демонстративно. В этот момент командира не было на корабле, и когда стало известно, что он возвращается, команда с криками «ура» бросилась к трапу его встречать, подчеркивая этим свою симпатию к нему и нелюбовь к старшему офицеру. Командиру удалось успокоить команду, и он приказал ей построиться. Тогда вдруг вышли вперед представители и от имени всех предъявили требование о списании с корабля офицеров с иностранными фамилиями — старшего офицера и еще двенадцати других.

В этом требовании, безусловно вредном для флота, не было никакого логического смысла. Во всем была ясно видна политическая подкладка, результат подпольной пропаганды, а не простое недовольство пищей или фамилиями офицеров. Долг повелевал немедленно пресечь в корне беспорядки, и поэтому было приказано немедленно арестовать зачинщиков и отправить на берег в тюрьму. Таких зачинщиков было арестовано 50 человек и предано военному суду.

Через несколько дней аналогичный случай повторился и на линейном корабле «Император Павел I». Тогда командующий флотом выслал все большие суда в море, и там происходил разбор дела.

Таким образом, стал уже сказываться результат затяжной войны. Команды устали от бездействия и бесконечного сидения на кораблях и под влиянием пропаганды на берегу начали волноваться. Во время войны, когда для успеха дела требуется полное напряжение всех сил страны, это явление, разлагающее военную организацию, стало началом гибели всего. С ним необходимо бороться самыми энергичными мерами, чтобы с корнем вырвать все вредные ростки, иначе они быстро расцветут пышным цветом и

тогда уже невозможно будет с ними справиться. Таков закон организации каждой военной силы, что только безусловное подчинение и повиновение младших старшим, без всяких компромиссов и оговорок, создает действительную силу, могущую рассчитывать на победу.

25 октября из Кронштадта пришел первый готовый миноносец типа «Новик» — «Победитель» и ошвартовался у нашего борта. Этот тип должен был явиться усовершенствованным «Новиком», но, увы, этого никак нельзя было признать, так как скорость хода у нас была больше, мореходность — лучше, надстроек — не было и так далее. Артиллерийское вооружение — одинаковое с нами, а минное, хотя и больше, чем наше, на четыре трубы, но это не так уж важно; при желании и у нас легко заменить двухтрубные аппараты трехтрубными. Кроме того, у новых миноносцев слишком много введено электричества, что, несомненно, очень удобно, но, ввиду тяжелой службы миноносцев, ненадежно, так как приборы могут сдать в самый решительный момент.

Вообще что-то роковое тяготеет над нашим отечественным судостроением. Стоит только появиться у нас какому-нибудь удачному типу корабля, как сейчас же следующих представителей его начинают «улучшать»: надстраивают, укорачивают, удлиняют. В результате получается не «улучшенный», а «ухудшенный» тип корабля.

Так было с типами: «Цесаревич» («Император Александр III», «Князь Суворов», «Бородино», «Орел» и «Слава»), «Богатырь» («Олег»), «Новик» («Изумруд» и «Жемчуг»), так вышло и с улучшенным типом нашего «Новика».

26–го и 27 октября мы простояли в Гельсингфорсе, ожидая приказаний. В это время английская подлодка «Е-19» донесла, что потопила неприятельский легкий крейсер «Ундине».

28 октября, в 1 час дня, нами было получено приказание идти в Лапвик, но дойти туда не удалось из- за сильной пурги и пришлось на всю ночь встать на якорь у Эспшера. На следующий день утром погода настолько улучшилась, что мы могли продолжать путь и пошли дальше на рейд Севастополь, куда должны были прийти не позже 1 часа дня. Недалеко от Гангэ «Новик» нагнал 6–й дивизион, так и простоявший все это время в Лапвике, и соединился с ним.

В море в этот день было очень свежо, и поэтому мы уже начали сомневаться, удастся ли миноносцам вообще держаться при дредноутах, в особенности если последние будут идти большим ходом.

Около полудня мы были на рейде Севастополь и там застали «Гангут» и «Петропавловск» под флагом вице–адмирала Кербера. Став на якорь, командир поехал к адмиралу за получением инструкций. В 3 часа на рейд пришла 1–я бригада крейсеров под флагом контр–адмирала Бахирева, в составе «Рюрика», «Адмирала Макарова», «Баяна» и «Олега». Сейчас же все стали сниматься с якоря. Нас послали впереди эскадры, а остальные суда шли в кильватерной колонне, окруженные маленькими миноносцами.

Как только «Новик» вышел в открытое море, его сейчас же стало сильно качать и, когда эскадра дала 19 узлов, идя против волны, стало бить носом, причем волны перекатывались даже через мостик. Все, кто там ни находился, промокли насквозь, и никакие дождевики не могли помочь. Что касается других миноносцев, то они уже совершенно не могли держаться и их пришлось отпустить назад. Были моменты, когда становилось так тяжело, что мы колебались, не попроситься ли и нам назад, в особенности если дальше будет еще хуже.

В такие походы стоять на мостике миноносца очень тяжело. Время холодное: чтобы простоять несколько часов подряд на ветру, надо одеться очень тепло, иначе замерзнешь. Перекатывающиеся через мостик волны все время обдают водой; и следовало бы надеть дождевик и резиновые сапоги, а нельзя — в них слишком холодно.

Вот и стоишь, понемногу намокая, и крепко держишься обеими руками за поручни мостика, а ногами упираешься в палубу. Скоро привыкаешь к направлениям размахов качки и упираешься уже как-то автоматически, в такт уходящему из-под ног мостику, приседая по временам, чтобы брызги разбившейся о нос волны пролетели мимо.

Все время приходится быть особенно внимательным. Ночь темная, эскадра идет без огней, с трудом различаешь силуэт переднего корабля; а ход большой, того и гляди — или налезешь на него, или так оттянешь линию, что совсем оторвешься от эскадры: тогда уже в темноте ее и не найдешь. Да и искать нельзя — могут принять за неприятеля и начнут стрелять. Поэтому все время напряженно стережешь каждое движение своего мателота, зорко посматриваешь за рулевым, да то и дело передаешь в машину, чтобы прибавили или убавили число оборотов турбинам.

В такие погоды море неприветливое, злое; так и кажется, что будто в порыве какой-то страшной, неизведанной злобы оно разломит миноносец в щепы; но он только скрипит и, переваливаясь с борта на борт, перескакивает с одной волны на другую.

Когда эскадра уже перестроилась по–ночному, головными пошли дредноуты, а «Новик» — в самом хвосте, за «Олегом». На наше счастье, стало понемногу стихать и к полуночи было уже совсем тихо. «Новик» всю ночь продержался хорошо, но крейсера оторвались от дредноутов, и, когда рассвело, между бригадами оказалось большое расстояние.

К 8 часам утра эскадра пришла на параллель южной оконечности острова Готланд, к месту, где должно было быть поставлено заграждение. Крейсера сейчас же начали ставить мины. Постановка прошла быстро и без всякой помехи со стороны неприятеля. Во время нее дредноуты и «Новик» служили заслоном с юга. Когда мы маневрировали с дредноутами, произошел маленький инцидент, который, однако, чуть не кончился довольно печально. Мы с «Новика» заметили в нескольких кабельтовых от нас, на курсе «Петропавловска», плавающую мину, с которой он неизбежно должен был столкнуться. Не колеблясь долго, видит он ее или нет, командир дал несколько тревожных свистков. По–видимому, мину с «Петропавловска» заметили только тогда, когда раздался наш свисток, потому что он в этот момент круто повернул, пройдя от нее совершенно близко.

После окончания постановки мин эскадра повернула на N и пошла между островом Готланд и шведским берегом, перестроившись так, что в середине находились два дредноута, а спереди и сзади — по два крейсера; мы же шли на траверзе «Петропавловска».

Скоро на горизонте был замечен дым, который, по–видимому, принадлежал какому-то коммерческому пароходу. Адмирал сейчас же послал нас его осмотреть, и мы выяснили, что это — швед, идущий с грузом леса через Мальмэ в Лондон. Нам осталось только его отпустить, а самим вернуться к эскадре.

В 4 часа дня на горизонте снова показался дым, и нас опять послали на разведку. Подойдя ближе, мы убедились, что это тоже шведский пароход с лесом. Для опроса командир приказал в рупор ему остановиться. Но, несмотря на это, он продолжал идти. Тогда нам пришлось дать холостой выстрел и погнаться за ним. Кроме того, чтобы заставить пароход немедленно исполнить приказание, командир решил ему срезать нос. Когда «Новик», пересекая курс, был уже против его форштевня, он так приблизился, что вот–вот должен был врезаться в нас. Положение казалось безвыходным, но на расстоянии 5–6 футов пароход наконец остановился, и мы с облегчением вздохнули. Первое впечатление было, что это сделано нарочно, чтобы нас протаранить, но капитан парохода уверял, что у него очень слабая машина, которая долго забирает на задний ход, в особенности когда пароход так сильно загружен. Трудно было оспаривать; возможно, что капитан был прав. Оказалось, что пароход шел тоже в Лондон и, отпустив его, мы вернулись к эскадре.

Погода к этому времени изменилась к лучшему: ветер стих и волнение почти улеглось. Эскадра, не встретив неприятеля, спокойно продолжала путь. В половине первого ночи, по счислению, должен был открыться маяк Дагерорт, после чего ей надо было разделиться: дредноуты и «Новик» шли Финским заливом в Ревель, а крейсера через Утэ в Люм. Однако в назначенное время Дагерорт не открылся и, таким образом, мы не могли определиться. Пришлось всю ночь до рассвета продержаться в море. Мы на «Новике» очень устали после такого похода, а потому перспектива провести еще ночь в море нам совсем не улыбалась, тем более что стало очень холодно и временами шел снег. Ночь потянулась томительно долго; линейные корабли ходили взад и вперед в определенном районе, а мы плелись за ними. Наконец стало светать. Немного спустя подошли 5, 6, 8 и 9–й дивизионы и благополучно проконвоировали нас до Утэ, после чего эскадра пошла mхерaMH в Лапвик. На траверзе Гангэ адмирал поднял сигнал: ««Новику» изъявляется особая благодарность за поход», — и отпустил нас в Гельсингфорс, а сам с дредноутами остался на ночь на Лапвикском рейде.

С 31 октября до 4 ноября нам дали возможность простоять в Гельсингфорсе, а затем послали в Ревель. За это время мы хорошо отдохнули от Моонзунда.

6-го ноября у Люзерорта обнаружилась деятельность неприятеля, и «Новик» был срочно вытребован начальником дивизии. В полдень мы вышли по назначению. В море оказался густой туман, и в нем пришлось идти до самого Оденсхольма, где, на наше счастье, он рассеялся; до Куморского буя удалось дойти благополучно. Там опять нашел туман, и, так как вход в Моонзунд был очень сложен, пришлось стать на якорь. Только через два часа окончательно прояснилось, ив 7 часов вечера мы получили возможность идти дальше и уже беспрепятственно дошли до Куйваста.