КалейдоскопЪ

Глава XXV

Офицерский состав флоте. Его отношение к перевороту. Офицеры-ренегаты. Причины признания Временного правительства. Взаимоотношения между офицерами и матросами. Борьба за влияние на команды. Офицеры в революцию. Тип русского матроса. Его воспитание. Условия жизни и службы на корабле. Пропаганда на флоте. Аналогия между русским и французским флотами в революции. Речь эмигранта Лебедева. Взгляд матросов на революцию. Ее влияние на них. Общественное мнение о матросах. Нагорный и Седнев. Сапун. Железняков. Тип революционного матроса. Матросы как часть народа

Неожиданный взрыв революции, перевернувший весь уклад жизни русского государства, поставил всех офицеров в тяжелое положение; особенно - морских. Они росли и воспитывались в традициях монархического строя, принесли присягу на верность царю и Родине и никогда не допускались до политики. Поэтому им были совершенно чужды те лозунги, которые были выдвинуты революцией.

Временное правительство встретило их недоброжелательно и с полным недоверием, сказавшимся в оскорбительном отношении и натравливании на них подчиненных. Это не могло завоевать симпатий, и с первых же дней офицеры стали к нему в оппозицию. Вскоре, однако, убедившись, что без офицеров никакая военная сила немыслима и будет только разнузданной толпой, правительство стало заискивать перед ними.

Среда морских офицеров была очень однородной. Большинство из них были кадровые офицеры, вышедшие из Морского корпуса. Война не повлияла на такую однородность, так как за все время потерь было очень мало. Таким образом, все главные должности, как например - начальников бригад, дивизий, отрядов, командиров судов, старших офицеров и специалистов, были заняты кадровыми офицерами. Только младший состав на кораблях был частью из мичманов «военного времени», да должности в тылу флота замещались офицерами из запаса, моряками торгового флота и произведенными кондукторами. Таким образом, в общей массе офицерство было монархично и совершенно не сочувствовало перевороту. Только среди офицеров «военного времени», в число которых вошло довольно много студентов, были его сторонники. Между прочим, именно среди них выделился мичман Ильин (Раскольников), который, как потом оказалось, стал морским офицером только для того, чтобы удобнее вести революционную агитацию.

Но и среди кадровых офицеров встретились такие, что решили использовать революцию и сразу «перекрасились», то есть стали ярыми сторонниками новой власти. Здесь были и молодые, и старые офицеры, которым в прежнее время по службе «не везло», а потому они считали себя обиженными. Теперь все они, не гнушаясь никакими средствами, стремились сделать карьеру. Можно привести целый ряд имен офицеров, запятнавших себя своим поведением во время революции, например: вице-адмирал А. Максимов (революционный командующий флотом), контр-адмирал В. Альтфатер (прежде состоявший при Ставке Верховного Главнокомандующего, впоследствии - правая рука Троцкого); капитаны 1 ранга: А. Немитц (ныне командует советским Красным флотом и имеет орден Красного Знамени), А. Ружек (коммунист), Модест Иванов (командует судами, находящимися в распоряжении «Чека»), и В. Шельтинга (коммунист); капитаны 2 ранга: В. Мякишев (агент «Чека»), барон В. Майдель, И. Третьяков и Н. Пини; старшие лейтенанты: В. Янкович, Б. Радзиевский и К. Василевский; лейтенанты: С. Калакуцкий (агент «Чека»), Б. Элленбоген и П. Ламанов; подполковник корпуса гидрографов А. Ножин (коммунист) и прапорщик С. Гарфильд (один из главных деятелей переворота в Гельсингфорсе) и так далее.[120]

Вряд ли, однако, большевистское правительство имеет в них надежных слуг. С той же легкостью, с которой они в первый раз изменили своим старым взглядам, они изменят и во второй и в третий разы, едва почувствуют первое колебание власти.

Главная масса офицерства признала переворот и Временное правительство только потому, что считало его принявшим власть законным порядком и совершенно не знало закулисной стороны. Офицерам казалось, что государь добровольно отрекся от престола и добровольно передал власть.

Знай же они, что власть захвачена Временным правительством насильно, большинство из них продолжало бы твердо стоять за государя. Весь переворот был произведен за спиною офицеров, которые были всецело поглощены войной и не могли ждать никакой революции. Они были глубоко преданы государю и любили его, и хотя бы уже потому переворот не встретил среди них сочувствия. За них решили главнокомандующие, командующие и другие высшие начальствующие лица, на которых и лежит вся ответственность. Офицеры явились только статистами в этой величайшей трагедии, разыгранной либеральными кругами русского общества при благосклонном содействии союзников.

Кто думает, что офицеры только потому были так привержены монархии, что она давала им хорошее положение и материальные выгоды, - тот ошибается. Они были убежденными монархистами, так как, кроме всего остального, понимали, что для России, при ее самобытности, только царская власть могла и может дать спокойное развитие и силу. Они понимали все безумие проведения утопических идей социализма, отрицания отечества и признания какого-то «всемирного III Интернационала».

Многие из них уже в самом начале революции ушли бы из флота, если бы не война. Они остались только из-за чувства долга в борьбе с внешним врагом Родины. Но, оставшись, они как бы не замечали того, что творилось вокруг, совершенно игнорировали «всех и вся» от революции.

Видным представителем такой части офицерства прежде всего был вице-адмирал М. К. Бахирев, который и в революцию являлся исключительно адмиралом службы его величества. Из всех его действий, разговоров и отношений к революционным порядкам неизменно вытекало полное презрение. Команды как-то сразу поняли, что с адмиралом разговоры будут коротки и все равно ни к чему не приведут; поэтому они «махнули на него рукой», тем более, что признавали за ним недюжинные военные способности.

Рядом с адмиралом Бахиревым все время находился и бывший командир «Новика», а тогда - командир «Петропавловска» капитан 1 ранга М. А. Беренс. Он тоже никак не мог примириться с революционными веяниями.

М. А. Беренс был очень любим командой своего корабля и пользовался полным авторитетом не только среди нее, но и на всем флоте. Агитация не могла бы ему повредить: матросы просто-напросто «заткнули бы глотку» любому «крикуну». Но в один прекрасный день такое отношение сменилось сильной враждой. Без ведома команды М. А. Беренс принял на корабль одного офицера. По этому поводу судовой комитет, потребовав от него объяснений, заявил, что команда не желает этого офицера. Беренс молча выслушал членов комитета и спокойно ответил: «А команду я не спрашиваю; это - не ее дело». В тот же день, по постановлению комитета, он был арестован. Тогда штаб флота, опасаясь печальных последствий, добился его перевода на «Кречет». Вслед за тем М. А. Беренс получил другое назначение.

Среди молодых офицеров своей нетерпимостью к «завоеваниям революции» особенно выделился лейтенант Г. Н. Лисаневич. Он не останавливался ни перед чем и не раз находился на волоске от смерти, от которой спасался только благодаря своей храбрости и находчивости.

Однажды, идя в форме по одной из улиц Гельсингфорса, он увидел, что в подъезд какого-то дома непрерывно идут матросы, солдаты, русские рабочие и даже финны. Он заинтересовался и решил узнать, в чем дело, и, когда оказалось, что там происходит митинг, вошел туда вместе с остальными.

Зал был переполнен. С импровизированной трибуны неслись самые зажигательные речи. До тех пор, пока только восхваляли революцию, Лисаневич сдерживался, но только кто-то попробовал заикнуться о «преступлениях старого режима», лейтенант был тут как тут. Перебив оратора, он с места принялся возражать ему в самых резких выражениях. В первую минуту собрание «обалдело» от такой дерзости, но потом послышались негодующие крики и угрозы. Вместо того, чтобы замолчать, Лисаневич стал говорить еще громче, еще резче и, в конце концов, довел «товарищей» до белого каления. В следующий момент к нему уже протянулись десятки матросских и солдатских рук, чтобы тут же расправиться с ним. Окрик Лисаневича - «Назад!» - не остановил нападавших. Тогда он выхватил кортик и ударил им одного из подступивших матросов; тот упал. Воспользовавшись первым замешательством, Лисаневич растолкал всех и выскочил на улицу. За ним бросились в погоню, но его - и след простыл.

Просто каким-то чудом Лисаневич уцелел во всех передрягах, в которых ему довелось быть и по доброй воле, и злой неволей. Понемногу он стал приобретать значение и, зная его «отчаянность», с ним начали считаться и команды. Вполне понятно, что в момент начавшегося среди матросов недовольства большевиками, такой человек легко захватил влияние над ними. Они верили каждому его слову и тщательно охраняли от возможных репрессий советской власти.

27 мая 1918 года, по требованию из Москвы, комиссары флота отдали приказ об увольнении со службы в красном флоте «военного моряка» Лисаневича. Приказание осталось только на бумаге: Лисаневич продолжал командовать «Капитаном Изыльметьевым». Наконец, большевики решили предпринять против него и его сторонников радикальные меры: 3 июля, после похорон Володарского, была сделана попытка их арестовать, но неудачно. Для этой цели решено было использовать один из отрядов кронштадтских матросов, приехавших для вооруженной демонстрации против буржуев и белогвардейцев; все они были при винтовках и ручных бомбах. Когда по дороге выяснилось, что он должен будет арестовать «врагов народа», Лисаневича и его людей, перебежчики матросы немедленно дали знать об этом на Минную дивизию.

Тогда на ней решили перевести «Изыльметьева» от Невского к Обуховскому заводу, где было безопаснее. Под вечер к миноносцу, стоявшему с разобранными турбинами, подошли буксиры. Сам Лисаневич был на мостике. Выходя из-за других, рядом стоявших, миноносцев, «Изыльметьев» случайно зацепился винтом за якорный канат соседа. Как раз в это время предназначенный для ареста отряд, под командой Гуркало (бывший «черный» гардемарин, то есть выпускник Гардемаринских классов), входил на соседний миноносец. Команда «Изыльметьева» встала к орудиям и пулеметам. Гуркало крикнул изыльметьевцам, что он хочет выяснить недоразумение, перепрыгнул к ним и подозвал к себе прислугу орудий; по недомыслию, те отошли от орудий и столпились вокруг него. Неожиданно Гуркало поднял бомбу и скомандовал «руки вверх». Казалось, что Лисаневич погибнет. Однако произошла полная неожиданность: он будто сквозь палубу провалился. Три раза Гуркало обыскивал «Изыльметьева», но тщетно; тщетно он грозил немедленным расстрелом и арестованным одиннадцати матросам - команда, в которой было 92 человека, не выдала своего командира. Через два дня Лисаневич и еще несколько матросов были укрыты ею в надежном месте на берегу, а оттуда бежали на Архангельский фронт.

Приведенные нами примеры достаточно ярко свидетельствуют о том, что в корне своем офицеры нисколько не переменились и, за исключением некоторого числа ренегатов, совершенно не пошли за революцией. Как Бахирев являлся представителем старшего в чинах офицерства, так Беренс был выразителем более младших, а Лисаневич - совсем молодых офицеров. От адмирала до мичмана все чувствовали одинаково, у всех были одни и те же взгляды, верования и переживания...

Напрасно говорят, что офицеры не знали простой народ, что с ним их разделяло различие происхождения и социального положения. Ни общественные, ни революционные деятели, в особенности - из разряда эмигрантов, не имели такой возможности изучить его, какая представлялась им.

Из года в год мимо каждого из офицеров непрерывными рядами проходили представители народа - новобранцы. Они являлись из деревень, городов, заводов, из всех губерний и областей обширной территории России. В течение пяти лет все эти люди находились под непосредственным воспитательным влиянием офицеров, которые самым основательным образом знакомились с ними, узнавали их не только в смысле пригодности к военной службе, но и просто как русский народ. Матросы охотно несли офицеру все свои заботы, горе и радости, охотно делились полученными известиями из деревни, спрашивали совета, просили писать письма, прошения и рассказывали о своих семейных делах. Часто в часы досуга они говорили о жизни в деревне, о своем материальном положении и заработках. Благодаря этому, у офицеров составлялось определенное понятие о народе, о его положении в различных частях России, его интересах, характере и способностях.

Офицеры были практически знакомы с народом, так как имели дело с ним всю свою службу и любили и умели ценить его. Они отлично понимали, что для него хорошо и полезно и что может ему принести вред. В этом отношении они были гораздо ближе к нему, чем профессора, адвокаты и вообще русская интеллигенция, которая ставила его на какой-то недосягаемый пьедестал, называла «народом-богоносцем» и верила в его особую миссию. И вот - народ заговорил, но вместо мудрого слова откровения выказал только дикие животные инстинкты. Его сейчас же развенчали, стали бранить и ненавидеть. Народ же остался только тем, чем он всегда был, то есть грубым, неразвитым и часто жестоким, но не злым, сметливым и способным.

Времена сурового обращения с матросами на флоте давно уже отошли в предание. После японской войны, когда началось возрождение флота, отношение к матросам было гуманным и справедливым, основывалось на строгих рамках закона. Случаи, чтобы команда какого-нибудь корабля ненавидела своих офицеров за плохое обращение, были исключительно редки. За последние десять лет можно указать только на один такой случай, а именно - на «Андрее Первозванном», в бытность там старшим офицером капитана 2 ранга М. Н. Алеамбарова. Матросов уже никто и никогда не бил, а если обнаруживался подобный факт, то виновный шел под суд. Большей частью команды кораблей очень любили своих офицеров. Особенно хорошие взаимоотношения в период войны были на «Севастополе», «Гангуте», «Полтаве», «Андрее Первозванном», «Цесаревиче», «России», «Адмирале Макарове», «Баяне», «Богатыре», «Новике», «Десне», «Громе», «Сибирском Стрелке», «Пограничнике», «Генерале Кондратенко», на маленьких миноносцах и подводных лодках.

Будь офицеры более сведущи в политике, они сумели бы после переворота удержать в своих руках команды. Будь они хоть несколько опытны в ораторском искусстве, им было бы легко бороться против пропаганды, которая сплошь и рядом велась совершенно невежественными агитаторами. Выступая перед толпой матросов, эти господа только и могли, что выкрикивать отдельные заученные фразы, вроде: «Товарищи, я такой же, как и вы, рабочий», «я двадцать лет томился на каторге», «я подвергался гонениям царских палачей», «товарищи, не верьте вашим офицерам: офицеры буржуи, золотопогонники, царские опричники»; «углубляйте революцию, стремитесь закреплять ее завоевания» и так далее. Слушатели неистово хлопали, и никому в голову не приходило обратить внимание на то, что оратор был прилично одет, упитан и совершенно не походил на рабочего: часто его характерные уши и нос свидетельствовали не столько о каторге, сколько о черте еврейской оседлости.

Офицеры не решались выступать на митингах и перед собраниями команд. Конечно, встречались исключения, и тогда нередко ораторам-евреям приходилось плохо. На одном митинге на «Севастополе» после ответных речей, сказанных командиром и несколькими офицерами, команда готова была побросать «агитателев» за борт. Злополучные ораторы взмолились о защите к тем же офицерам, которые, сжалясь над ними, отправили их на берег с другого трапа, на первой попавшейся шлюпке. Экзальтированные речи капитана 2 ранга Н. Зубова так действовали на матросов, что они становились на колени и приносили клятву о борьбе за Россию. Речи капитана 2 ранга П. П. Михайлова способствовали тому, что вокруг него образовалась группа матросов, которая, по приходе флота в Петроград, возмутилась против комиссаров. Адмирал А. В. Развозов имел такое влияние на матросов, что на собраниях обыкновенно выносились решения, предложенные им.

Однако все это были единичные случаи, а большинство офицеров все же стояло в стороне от всяких митингов и собраний, которые им претили до глубины души. Осуждать их за это, конечно, нельзя, тем более, что теперь определенно можно сказать, что все равно флот пришел бы к тому же концу.

Революция выдвинула на первый план социалистическое учение, которое сулило народу жизнь на основах «свободы, равенства и братства». Это был главный козырь революции, притворно-радужные краски которого дурманили простому народу головы. Офицеры не могли не понимать, в какую бездну толкает народ и всю Россию подобный обман. Но для того чтобы обоснованно разъяснять лживость социалистических тезисов, необходимо было их тщательно изучить, а они ни самого учения, ни его истории почти не знали. Впрочем, им все равно не поверили бы: такое уж тогда было время.

Были случаи, что некоторые офицеры после переворота сами увлеклись кажущейся идейностью и гуманностью социализма, в особенности, если им приходилось слышать медовые речи корифеев революции. Но не было случая, чтобы через месяц такой офицер не прозревал, и тогда блестящие речи ему уже не казались такими красивыми и увлекательными. Первые же шаги революционных деятелей были так далеки от того, что говорилось, что это не могло не бросаться в глаза.

Наконец «праздник революции» окончился, иллюзии рассеялись, и все свелось к жестокой гражданской войне, деятельными участниками в которой оказались неизбежно и офицеры. Много пришлось им претерпеть, и прежде всего и всех страдали они. Их силой заставляли сражаться в рядах большевистских армий, угрожая расстрелом не только им самим, но и их семьям. Тем не менее, большая часть из них все-таки бежала и поступила в добровольческие армии. Другие же хоть и покорились, но только в силу обстоятельств и скрепя сердце. Только немногие из морских офицеров, чьи имена все известны, сделались верными клевретами еврейской власти, служа ей не за страх, а ради милостей и наград. В их рядах много старых знакомых по началу революции: А. Максимов, Модест Иванов, А. Зеленый, А. Немитц, С. Кукель, В. Кукель, А. Сполатбог, Н. Пини, В. Винтер, С. Ставицкий, М. Петров, В. Шельтинга, А. Ружек, Л. Гончаров 1-й, В. Гончаров 2-й, Э. Панцержанский, М. Богданов, А. Ножин и другие.

Так распылилось морское офицерство по белу свету. Кто бедствует, найдя приют на чужбине, кто несет свой крест в Советской России, униженный и доведенный до полного отупения, а кто спит уже вечным сном после мук в советских застенках или тяжелой страды гражданской войны.

Настанет ли время, когда офицеры опять соберутся на родные корабли и подведут итоги всему пережитому? Но будут ли они теми же, не наложили ли на них тяжелая жизнь и материальные лишения своего неумолимого отпечатка-

Может быть, среди них и окажется такая горсточка, которая любит по-старому флот и найдет в себе силы приняться за его воссоздание, когда Родина призовет к этой тяжелой и ответственной работе.

* * *

Перейдем теперь к матросам и постараемся выяснить те причины, которые могли из них создать тот отрицательный тип «матроса», который с первых же дней революции вызвал к себе отвращение и презрение всей России.

Русский флот всегда страдал недостатком природных моряков, выросших на берегу моря, любивших его и не понимавших иначе жизнь, как на палубе корабля. Русский матрос никогда не был определенным типом «моряка-матроса», как, например, матрос английского флота. Тот, действительно, обладает всеми присущими этому призванию характерными чертами и всею душой предан морю и кораблю. Наш же матрос - это только крестьянин или рабочий, который попал на флот для отбывания воинской повинности.

На флот ежегодно являлись партии новобранцев, случайно туда назначенных. Также случайно их распределяли и по специальностям, руководствуясь лишь степенью грамотности и знанием ремесел. После короткой строевой подготовки начиналось классное обучение различным теоретическим наукам, вроде физики, электричества, электротехники, радиотелеграфии и других специальных наук, а параллельно - учили грамоте и арифметике. Под влиянием новой обстановки, массы новых впечатлений и учения новобранец сразу терялся и с трудом разбирался во всем. Проходило несколько месяцев, и молодой матрос уже понемногу осваивался, начинал привыкать к новой жизни и разбираться в науках. Он быстро развивался и становился другим человеком.

Среди новобранцев были и такие, которые уже получили до службы начальное образование. Из них выбирались кандидаты на унтер-офицеров, которых особо учили по их специальности в течение двух лет. Эти матросы получали довольно серьезное образование, которое в некоторых отношениях даже было немногим ниже общесреднего. Таким образом, из них получались уже полуинтеллигенты.

Однако какой бы хороший специалист ни выходил из матроса, все же он не становился настоящим моряком. Да и не мог стать в такой короткий срок, ибо все его знакомство с морем ограничивалось двумя-тремя переходами из Кронштадта в Ревель, Гельсингфорс или Транзунд. Имея звание матроса, он оставался глубоко сухопутным человеком. Даже на свою специальность, которую в большинстве случаев матросы очень любили, они смотрели с той точки зрения, насколько она может быть полезной после службы, в частной жизни, а не на корабле. Этим и объяснялось, почему большинство стремилось попасть в машинисты, электрики или радиотелеграфисты и довольно неохотно шло в комендоры, минеры, сигнальщики и так далее. Мысли русского матроса всегда сосредоточивались около родной ему суши, а не чуждого моря.

Это необходимо подчеркнуть, чтобы указать, что матросы тяготились жизнью на кораблях. Как бы хорошо им там ни жилось, они все же всегда тянулись на берег и оставались в душе теми же крестьянами или рабочими, которыми были до службы.

Плавания, полученное на службе образование, обращение со сложными механизмами и само море - сильно развивали матросов. Через два-три года в них нельзя было уже узнать прежних простоватых крестьянских парней или рабочих: они становились вполне развитыми людьми, способными разбираться во многих явлениях окружавшей жизни.

Вместе с тем, отлично питаясь, хорошо одеваясь и даже имея сравнительно большие карманные деньги, матросы приобретали внешний лоск и апломб, считали себя выше своей среды и в особенности земляков-солдат. Те же, кому удалось побывать еще и за границей, кое-что увидеть и встретиться с новыми людьми, уже и ног под собой не чувствовали от важности и к своей деревне относились не иначе, как с презрением. В последние годы среди команд сильно развилось франтовство, любовь к театрам, танцам и вообще к общественной жизни. Начальство очень охотно поощряло матросов, так как считало, что это отвлекает их от вредных подпольных влияний. Оно всячески старалось развить в них любовь к спорту: катанью под парусами, на коньках, на лыжах, рыбной ловле и так далее; кроме того, разрешало также устраивать на кораблях спектакли, вечеринки и елки, на которые приглашались знакомые матросов. Они это очень ценили, и один корабль старался щегольнуть перед другим своими вечерами. В военное время, когда на корабли нельзя было приглашать гостей, для вечеров специально снимались помещения, приглашалась музыка и шли танцы. На эти вечера неизменно приглашались и офицеры, которые очень любили их посещать, так как, действительно, было любопытно поглядеть на неподдельное веселье, увлечение танцами и наивно-грубоватое ухаживание.

Команды на кораблях жили по специальностям, в отдельных помещениях, что их очень сильно сплачивало. Все вечера и вообще все свободное время матросы проводили только в своей среде, почти без наблюдения офицеров. Технически такой надзор очень труден, в особенности на больших кораблях, где обойти сразу бесчисленные отдельные помещения совершенно немыслимо. На них всегда можно найти такой уголок, где никто не потревожит, и спокойно вести там любые разговоры.

Ближайшим начальником каждого матроса являлся унтер-офицер его специальности, с которым он вместе работал и жил. Это создавало между ними совсем другие взаимоотношения, чем между унтер-офицером и солдатом в армии. В своем унтер-офицере матрос-специалист видел не столько начальника, сколько авторитет в специальности. Сами условия жизни и одинаковое происхождение совершенно сглаживали в глазах матроса различие их положения на корабле. Отношения между ними почти всегда были чисто товарищескими, но с долей уважения, если унтер-офицер умел поставить себя на должную высоту.

В машинные команды, то есть в машинисты и кочегары, чаще всего назначались молодые матросы из бывших заводских. Между ними сплошь и рядом попадались члены социалистических партий, которые и на службе продолжали тайно поддерживать старые связи. Они-то и вели пропаганду среди команд.

Времени для неё было много, подходящего места - сколько угодно. Матросы, скучавшие на кораблях, сначала от нечего делать, а потом - все внимательнее и внимательнее вслушивались в сладкие речи о земле, воле, равноправии и других социалистических «благах». Одновременно их настраивали и против начальства, якобы повинного в их «угнетенном» положении.

Помешать такой агитации было почти невозможно, так как пришлось бы все время следить за командой, что сильно затруднялось условиями морской жизни, а сыск был противен всем традициям флота. Кроме того, сыск на кораблях неизбежно развращал бы команду, ибо пришлось бы пользоваться услугами матросов из той же команды. Им надо было бы особо платить, делать льготы и исключения, а так как на это пошел бы только худший элемент, то он мог легко злоупотреблять своим положением. Возникни же хоть малейшее подозрение, взаимоотношения между офицерами и командой стали бы моментально портиться и породили бы недоверие и злобу, а в конце концов только дали бы новый козырь той же агитации. Но это вовсе не означало, что команды оставались совсем без наблюдения: старшие офицеры тщательно следили за их настроением. Иногда случайно удавалось обнаружить «домашнего» агитатора, но, конечно, уже проработавшего долгое время.

На кораблях с командой в 800, 1000 или 1200 человек такой партийный работник легко мог найти некоторое количество последователей и, таким образом, развить дело пропаганды. Немудрено, что к началу революции на больших кораблях оказались целые ячейки революционно настроенных матросов.

Еще одним очень важным обстоятельством, усугублявшим успех пропаганды к началу революции, было то, что война длилась уже третий год. Команды устали не столько физически, сколько нравственно. Им становились невмоготу суровый режим военного времени и связанное с ним ограничение свободы. За все время войны большинство линейных кораблей так и не видело неприятеля и стояло на якоре в Гельсингфорсе, Ревеле или шхерах. Команда отъедалась, отсыпалась и томилась однообразием.

Благодаря войне, многие из матросов, только что отбывшие пятилетнюю воинскую повинность, были снова призваны на действительную службу. Призывы 1909-1912 годов вместо пяти тянули уже лямку по шести, семи и даже восьми лет.

Если бы еще в русском народе была сильна идея патриотизма, как в Германии или Англии, тогда можно было бы заставить его терпеть. Но любовь к Родине как целому в нем почти отсутствовала, «Какие мы - русские, говорили мужики, мы - вячкие, до нас немец не дойдет; чего мы будем воевать - пущай воюют те, до кого он дошел...» Подобные рассуждения всех этих «вячких», «калуцких» и «скопских» философов ярко характеризуют взгляд русского народа на войну и понимание им своего долга. Идея союза народов, их взаимоотношения и политические задачи России были для него мертвым звуком. С такой психологией он не мог воевать идейно, а шел только «из-под палки», куда прикажет начальство. К его распоряжениям он относился покорно и апатично, ибо был убежден, что так надо; начальство, мол, лучше знает, что делать, - на то оно и начальство. Но он был недоволен нарушенным покоем, разлукой с семьей, трудностями и опасностями войны. Поэтому каждая мысль, каждое слово, говорившее о бесцельности и необходимости окончить войну, были ему приятны.

Кроме матросов общего типа, по своей натуре простых и хороших, на каждом корабле был еще, хотя и небольшой, уголовно-преступный элемент. Как ни старались от него избавиться, но на кораблях, в особенности больших, всегда можно было найти 10-15 человек, способных на все. Революции ничего не стоило привлечь их на свою сторону, посулив деньги, право грабежа и полную безнаказанность.

Из приведенной характеристики матросов и условий их жизни на флоте явствует, почему они так легко поддавались любой пропаганде; в особенности - во время затяжной войны. Так обстояло дело не только на русском, но и на других флотах, и это отлично учитывали тайные руководители всех революций. Первое внимание обыкновенно обращалось на флот. Достаточно взять хотя бы французскую революцию. Вот что говорит в своих очерках Оскар Гавар.

«Ни одна страна в мире не обладала таким составом морских офицеров, как Франция. Это были представители лучших французских фамилий, потомки целых поколений моряков, преданных своему делу, несравненных по подготовке, возлюбивших Родину и ее славу превыше всего. С 1676 по 1782 год французский флот имел 21 морское сражение, из которых было проиграно только три.

Как только началась революция, главный ее удар был направлен именно на флот. В Тулоне разлагающая работа пошла быстро, но в Бресте, где флот состоял из бретонцев, связанных с офицерством старыми узами, коим командовал любимый матросами граф д'Эктор, - дело шло несколько тише, хотя столь же успешно.

Через девять лет после взятия Бастилии от великолепного творения Людовика XVI остались одни обломки. К 1798 году наши корабли частью погибли, частью - попали в руки неприятеля; офицеры казнены или изгнаны; экипажи инертны или взяты в плен; арсеналы опустошены; рейды запущены, а порты пустынны».

В начале германской революции 1918 года можно видеть ту же картину: прежде всего восстание происходит на флоте, который оказывается гораздо более развращенным, чем армия. Из всех кораблей только крейсера «Регенсбург» и «Дрезден» остались верны своему императору и ушли из Киля, от красного флота, в Свинемюнде.

Итак, русский флот не явился исключением. Медленно, но систематично, внутренние враги России готовили в лице матросов оружие будущего всероссийского бунта. Как протекала их работа, каковы были приемы агитации на флоте, достаточно выпукло свидетельствует о том речь эмигранта Лебедева, приведенная в труде Ф. В. Винберга «Крестный путь».

«Мне довелось, - говорит автор, - от очевидца слышать рассказ об одном митинге, состоявшемся в апреле 1917 года в Петрограде, в Александрийском театре. На этом митинге выступало с речами несколько видных «деятелей» из партии социалистов-революционеров, которые собрали публику для ее просвещения в новом духе вновь образовавшегося (-) социалистического государства, именовавшегося «Российской республикой».

Публика слушала, разинув рот, и бурно приветствовала каждого оратора. Состояла она, главным образом, из рабочих, солдат, матросов и «их дам», но также были тут же и любопытствовавшие офицеры[121] и всякий «интеллигентский» люд. Между другими ораторами, говорил «лейтенант французской службы», как он сам отрекомендовался, Лебедев, бывший эмигрант, поспешивший вернуться в Россию после переворота.

Этот господин имел очень большие связи в высшей эмигрантской «аристократии», ибо был женат на дочери Кропоткина. В ту же весну 1917 года он был назначен товарищем морского министра, что для лейтенанта, да еще иностранной службы, представляло недурную карьеру: вероятно, помогали не одни заслуги «партийного работника», но и «высокая» протекция. Лебедев с большим апломбом рассказывал, каким путем его партия достигла того, что в громадном своем большинстве матросы русского флота оказались верными слугами революции. Нигде пропаганда не имела таких крупных успехов, как именно среди них, и все сделано было не в самой России, но за границей, трудами эмигрантов.

По словам Лебедева, его партия, вполне понимая значение вооруженной силы в стране и стремясь ее подчинить своему влиянию, прежде всего избрала флот как поприще для своей пропаганды, ибо матросы во время заграничных плаваний и стоянок в различных портах были гораздо доступнее агитаторам для «обработки», чем нижние чины армии.

К тому же среди матросов было много людей, особенно восприимчивых для революционной пропаганды: на флот по набору попадало много рабочих, преимущественно из уроженцев приволжских губерний, матросов коммерческих судов, разных техников с фабрик и заводов - одним словом, все народ бывалый и прожженный.

Результаты работы оказались блестящими: флот удалось революционизировать настолько удачно, что в нужный момент он весь встал на поддержку революции.

Пропаганда на Балтийском флоте в России была почти невозможна, когда во главе его стоял Эссен. Громадная популярность и обаяние имени адмирала Эссена, умевшего сосредоточить в своих руках и неукоснительно строгую дисциплину, и порядок службы, и доверие и уважение подчиненных, в том числе и матросов, препятствовали развратительным попыткам оголтелых изуверов. Кроме того, - и это обстоятельство являлось как бы последствием первого, - для «героев подполья» пропаганда представляла слишком много личной опасности, чтобы стоило, из-за малого результата, которого можно было достигнуть в неблагоприятных условиях, рисковать своими агентами.

Этот риск тем более был бы неблагоразумен, так как у социал-революционеров имелся другой путь, совершенно безопасный и гораздо более действенный, а именно - деятельность за границей, где русская, или, вернее, еврейская, эмиграция была очень многочисленна, и где в распоряжении заправил имелось сколько угодно ловких и исполнительных агентов.

Как известно, целый ряд наших судов ежегодно отправлялся в заграничное плавание. Когда и какие суда отправлялись, - эмигранты узнавали своевременно и прекрасно знали маршрут каждой русской эскадры, благодаря своей, отлично поставленной, разведке.

По приходе русской эскадры в какой-нибудь иностранный порт, там ее уже поджидали заранее высланные «партийные работники».

Когда матросов отпускали «на берег», эти «партийные работники» как бы случайно на улице сталкивались с ними и вступали в разговор. Начиналось с того, что высказывалась радость встрече с земляком за границей, и мало-помалу разговор принимал дружеский, задушевный характер.

Затем новые знакомцы любезно приглашали матросов зайти в ресторан выпить и закусить. Таким образом, знакомство закреплялось, и в течение короткого времени удавалось заложить в головы матросов нужные мысли, причем обрабатывание этих голов в революционном духе делалось постепенно, с осторожной последовательностью. Первые знакомцы закладывали только «фундамент»: развитие мыслей, внушенных ими, зависело уже от ловкости других «партийных работников», которые поджидали в следующем порту, где предстояла стоянка корабля, попавшего в обработку злейших врагов России.

Иногда стоянки бывали длительные, и тогда сразу в одном пункте достигались уже гораздо большие результаты: завязывались, таким образом, не только мимолетные знакомства, но и тесная дружба и единение, так что, покидая очередную стоянку, судно увозило много готовых, распропагандированных эсерами матросов, считавшихся, между тем, матросами его величества, защитниками царя и Родины.

Так эсеры получали кадры «сознательных» матросов: термин еще более пошлый, чем - «партийный работник», как режет ухо каким-то неприятным звуком это глупое слово - «сознательный».

«Сознательные» матросы, по возвращении в Россию, привлекали на сторону будущих разрушителей Русского государства все больше и больше приверженцев, как на самом флоте, так и вообще в населении, среди своих родных, друзей и знакомых.

Как рассказывал Лебедев, особенно «кипучей» была деятельность его и его единомышленников в период 1909-1913 годов. Как самохвально и иронически выразился он: «Все эти «Цесаревичи», «Славы», «Олеги», «Богатыри», «Авроры» и «Дианы» возвращались из заграничного плавания, имея на себе громадные грузы нелегальной литературы, которую матросы сноровисто проносили на корабль...» Можно себе представить, сколько вреда приносил в России такой груз!

Далее продолжал Лебедев:

«Во флоте нам нужно было только нажать кнопку, чтобы там, где бы мы ни захотели, поднялось восстание.

Так было в 1905 году с «Потемкиным», «Очаковым»; в 1906-м со Свеаборгом и «Памятью Азова»; в 1907-м - во Владивостоке, с миноносцем «Скорый». Так было организовано и неудавшееся восстание в Черном море в 1912 году.

Раз мы решали, что пора где-нибудь поднять флот, то наши руководители оказывались тут как тут, и часто матросы узнавали в них тех знакомцев, с которыми встречались за границей.

Во время войны наша связь с матросами порвана не была, хотя, конечно, когда флот находился в море, возможности сношений с ним не было. Но зато в Балтийском море, 1-я бригада линейных кораблей («Петропавловск», «Гангут», «Полтава» и «Севастополь») и часть 2-й бригады («Андрей Первозванный» и «Император Павел I»), не принимавшие участия в боях, стояли в Гельсингфорсе и были под непосредственным нашим влиянием. Именно тут мы делали последние приготовления тех борцов за свободу, которые по справедливости могут быть названы красой и гордостью революции».

Так закончил свою речь пресловутый «лейтенант» Лебедев.

Если читатель припомнит, что в то время, когда происходил митинг, именно эти «борцы за свободу» уже убили в Кронштадте героя Вирена, в Гельсингфорсе Непенина и зверски замучили многих из своих офицеров, то согласится, что господин Лебедев, назвав этих мерзавцев «красой и гордостью революции», как себе самому, так и революции дал достаточно яркую характеристику»...

* * *

Очевидно, в самой природе флота, вне зависимости от национальности, заложены данные к восприимчивости команд к революционной пропаганде. Условия жизни и сама морская стихия способствуют выработке и накоплению человеческой энергии, порождают запросы и искания. Оставаясь не вполне использованным и удовлетворенным, все это является горючим материалом для тайных пагубных влияний.

Вот почему иногда и хорошие матросы попадались в хитро расставленные вокруг сети пропаганды. Сперва они шли, как бабочки на огонь, а потом - уже катились по наклонной плоскости. Для развращения их в ход пускались все средства и способы. В этой области работали не только простые, рядовые агитаторы, но и будущие «светила» революции. По собственному признанию Керенского, подолгу находясь на лечении в санатории Гранкулла под Гельсингфорсом, он тоже имел полный контакт с флотом.

Вот как велась пропаганда, вот откуда у матросов взялась вражда к офицерам.

И не сдобровать бы большинству из них во время переворота, если бы на флоте не было такого хорошего отношения к командам, не царил бы такой образцовый порядок!

Только поэтому и не оправдались надежды главарей революции, рассчитывавших, что при перевороте автоматически возникнет резня царских офицеров.

Первые же шаги революции доказали, как она понималась в широких массах населения. Все, от вождей переворота до рабочего или крестьянина, торопились удовлетворить лишь свои материальные интересы; показная сторона революционных знамен была уже забыта. Минимум труда и максимум оплаты - вот главные лозунги того периода.

Особенно резко жажда денег сказалась на флоте. Команды сейчас же принялись делить экономические суммы, скопленные от кормления и служившие для улучшения пищи. Если же, паче чаяния, на корабле таких сумм не оказывалось, то командиру и ревизору предъявлялось обвинение и без всяких данных их долгое время держали в тюрьме. Одновременно производилась проверка отчетностей и за предыдущие годы, но все старания найти какое-нибудь злоупотребление и тут ни к чему не приводили.

На некоторых кораблях были суммы, подаренные заводами, где их строили или ремонтировали. Они, обыкновенно, предназначались на приобретение для команд граммофонов, музыкальных инструментов, кинематографа, лыж, коньков и так далее. Чем больше был корабль, тем эти суммы достигали больших размеров. Команды сейчас же ухватились и за них. Происходил сложный и длительный дележ, сопровождаемый целым рядом нескончаемых споров, брани и даже драк. С кораблей, где подобных денег не было, немедленно посланы были на соответствующие заводы делегации с предложением выплатить определенную сумму. Подобные делегации редко встречали отказ, ибо запуганные правления заводов предпочитали отделаться от них как можно скорее.

Когда, наконец, все было разделено и денежные сундуки совершенно опустели, команды принялись изыскивать новые источники «доходов». Так, с соответствующими угрозами Временному правительству было предъявлено требование об увеличении жалования. Этот вопрос стал оживленно обсуждаться во всех советах, на кораблях и в береговых командах. Никогда, кажется, прения не были так бесконечны и жарки, как при обсуждении этого вопроса. Никакие доказательства, что государство не в состоянии платить такие огромные оклады, не принимались в расчет. Даже самые умеренные матросы, когда заходила речь о деньгах, прямо теряли голову, и ничто их не могло убедить. Матросы высказывали удивление, и им очень не нравилось, что офицеры считают для себя недопустимым тоже требовать увеличения жалования. По их понятию, это было в порядке вещей и так естественно, что поведение офицеров им казалось подозрительным: вот, мол, ничего не хотят принимать от революции...

Когда появились деньги, то матросы, прежде всего, начали франтить. Появились высокие лакированные сапоги или даже просто резиновые, с голенищами, что - зеркало; короткий бушлат в талию, с пуговицами на кавалерийский манер; фланелевая рубаха в обтяжку и навыпуск; фуражка набекрень, а летом - даже соломенная шляпа... Особое внимание уделялось волосам, стричь которые считалось положительно неприличным. Шик был в наибольшем «коке» и лихо закрученных усах. Получался самоуверенный, наглый и, в тоже время, жалкий вид.

С деньгами появились и другие потребности: захотелось в рестораны, кафе, театры и кинематографы. Это требовало денег, которых все-таки не хватало. Лишить себя развлечений матросам было уже трудно; поэтому они не брезговали никаким источником, где можно было хоть что-нибудь достать. Нравственность быстро падала.

Матросов все боялись. Революционная власть всячески заискивала перед ними и предоставляла им большие привилегии: они получали лучший паек, беспрепятственно ездили по железным дорогам, ходили даром в государственные театры и так далее. Все это, вместе взятое, кружило им головы.

В результате, они окончательно развратились: научились бездельничать, грабить и убивать. Худший элемент, продолжая жить в командах, постепенно развращал и остальных.

Так вырабатывался тип столь ненавистного всем революционного матроса.

Он именно вырабатывался, а не был таким по природе. Революция избрала матросов своим оружием и умело отточила его для своих целей. В частности, использовали их и большевики, которые отлично учли впечатление общества от кронштадтских и гельсингфорских зверств. Продолжая крепко держать в своих руках матросов, они их натравливали уже не только на офицеров, но и на «буржуев». Когда же «революционных матросов» не хватало, то ими стали переодевать просто всякий сброд, готовый на какие угодно преступления.

Вина лежит не столько на матросах, сколько на тех, кто их развращал, развратил и довел до низин нравственного падения. Лиха беда - начало, а конец только венчает дело: начали эсеры, продолжили большевики...

Русский матрос был другим. Он не раз проливал кровь за Родину, доказывал отвагу и героизм духа. Севастополь, Дунай, Порт-Артур и многие другие события свидетельствуют о подвигах, вписанных им в Историю.

Вспомним и более близкое время. Сколько осыпанных милостями царедворцев отвернулось от царя и его семьи в трудную минуту, а простые матросы Нагорный и Седнев остались ей верны и преданы до самой смерти.

Когда, благодаря всеобщей измене, государь император с семьей оказался в плену у революции, в группе оставшихся до конца ему верных слуг были и эти два матроса. Царское Село, Тобольск, Екатеринбург... Они неизменно служили старым богам, отринутым взбунтовавшимся народом.

Кому приходилось, читая воспоминания благородного П. Жильяра о царской семье, видеть там фотографию богатыря-матроса с чисто русским, добродушным лицом, вряд ли тот не проникся невольной симпатией к этому, жизнь, свою отдавшему за царя, простому человеку. Не мудрствуя, он исполнил долг пред царем, как то повелевала ему сделать совесть.

Мне представляется Тобольск, наследник цесаревич Алексей Николаевич, гуляющий в сопровождении верного Нагорного. Он не спускает глаз с цесаревича, готовый принять на себя и первую опасность, и первый удар ради спасения Надежды Грядущей России. Мне передавали, что когда Нагорному предлагали покинуть царскую семью, удивляясь тому, как он, матрос, продолжает еще служить ей, Нагорный дал гордый, полный достоинства, ответ: «Своего цесаревича я никогда не покину...»

Увы! Ему пришлось покинуть цесаревича, но не доброй волей, а по злой неволе.

10 мая, в 2 часа дня, августейшие дети их величеств прибыли из Тобольска в Екатеринбург. Когда они выходили из вагона, шел мелкий весенний дождик. С ними обращались грубо. Они сами должны были нести свои вещи. Великой княжне Татьяне Николаевне было уже не под силу нести тяжелый саквояж; она прерывисто дышала и еле шла. К ней стремительно шагнул Нагорный: «Ваше императорское высочество, позвольте мне его взять...» В следующий момент, под ударом кулака одного из конвойных, Нагорный упал... Он молча поднялся, и на одно мгновение в его глазах сверкнули молнии, но потом сразу потухли: матрос понял, что он не имеет права ничего сделать красноармейцу, должен стерпеть и грубую площадную брань; должен все перенести ради тех, с кем он был...

12 мая в числе других лиц, остававшихся при царской семье в заточении, Нагорный был взят из дома Ипатьева в тюрьму. Когда его выводили, он послал последний привет царской семье: перекрестил дом, в котором она находилась.

Он был расстрелян вместе с другими заложниками 19 июля, причем, идя к месту казни, ободрял других «смертников». Последние минуты его неизвестны, но, вероятно, он умер так, как дай Бог встретить смерть каждому...

Вместе с ним был расстрелян и Седнев, который вел себя так же хорошо, так же доблестно.

Когда Екатеринбург был уже занят белыми войсками, тела расстрелянных заложников были найдены за городом, на свалочном месте.

10 августа состоялись торжественные похороны жертв красного террора. Улицы утопали в массе народа. Солнце, сверкая на золотых ризах духовенства, скользило по простым деревянным гробам, окруженным близкими погибших. Сзади стройно шли войска как почетный эскорт мученикам за Родину. Печальное пение церковного хора сменялось заунывными звуками траурного марша. Кружась и падая, шелестели пожелтевшие листья...

Особое внимание привлекали два гроба. Они были усыпаны цветами более, чем другие. «Кто это-» - спрашивали в толпе. «Нагорный и Седнев, слуги царской семьи, бывшие матросы со «Штандарта», - отвечали шедшие за гробами...

Это те, скажем мы, кто смертью запечатлел раз принесенную ими присягу на верность...

Но, кроме Нагорного и Седнева, есть еще и другие безвестные пока рыцари долга из простых матросов. Резким контрастом встают они на безотрадном фоне революции, свидетельствуя о том, что не во всем русском народе умер в сердце и совести Бог... Мне хочется написать несколько имен, утвердить их в благодарной русской памяти, но ... еще не время.

Приходилось мне слышать от лиц, бывших в Перми в июне 1918 года, рассказ о слухах относительно спасения великого князя Михаила Александровича. Говорили, что в числе отважных заговорщиков был и матрос, сыгравший видную роль в обеспечении тайны пути следования...

Таких исключительно верных матросов было, конечно, очень мало, как мало настоящих верноподданных осталось и во всей России. Но нельзя забывать, что сама судьба предназначила им так красиво проявить стойкость чести и духа.

Были и такие матросы, которые, находясь в общей среде и ничем решительно из нее не выделяясь, тоже являлись хорошими, честными русскими людьми. Вспоминается мне один случай, имевший место на Минной дивизии. Матрос, имени которого я называть не буду, еще до революции вытатуировал у себя на груди огромный вензель государя, а вокруг слова: «Боже, Царя Храни!» Понятно, что после переворота «товарищи» не давали ему покоя и всячески над ним глумились. Матрос сумрачно отмалчивался на все насмешки и только выше закрывал грудь. Когда прошли первые восторги революции и многие матросы превратились из оплота советской власти в ее заклятых врагов, матрос, убедившись, что он не ошибался, высоко поднял голову и больше вензеля не прикрывал. В 1918 году на Невском видели матроса с царским вензелем на груди. Он нисколько не скрывался и шел с полным сознанием своего достоинства. Не так давно мне был задан вопрос именно одним из тех лиц, которые его видели, - не знаю ли я, что это за матрос. Я, конечно, сейчас же стал расспрашивать о его наружности, а также поинтересовался узнать, когда точно его видели. Оказалось, что в самый разгар красного террора, после ранения Ленина и убийства Урицкого. Когда мне его описали, я больше не сомневался, что это - он. Жив ли этот матрос или пал уже жертвой чрезвычайки, я не знаю, но он встает в моей памяти как одно из характерных явлений в матросской среде.

Еще один из матросов, уже - не исключение, но типичный представитель своей среды. Имя его - Сапун. Это был блондин невысокого роста, довольно коренастый, с широким и смышленым лицом. В прежнее время он был исправным и толковым матросом. Отслужив свой срок, он остался на сверхсрочную службу и честно служил и воевал. Наступила революция, с которой рушилось все, что раньше казалось таким простым, понятным и незыблемым; руководителей не было. Офицеры, которым раньше верили, за которыми шли в огонь и воду, сами не могли точно во всем разобраться, не могли удовлетворить и любознательность матросов, подобных Сапуну, просивших их объяснить массу новых слов, понятий и явлений. Сапуна опьянили митинги, казавшаяся ему красота революционных лозунгов. Понятия Вера, Царь, Родина для него отошли на задний план; их сменили чуждые раньше слова: завоевания революции, демократия, пролетариат и так далее. В конце концов, Сапун стал истым большевиком и спасение от всех зол разрухи стал видеть в торжестве советской власти. Полный веры в себя, в свое право и умение идти во главе всего, он принял на себя командование одним из батальонов отряда известного Дыбенко во время наступления немцев на Нарвском фронте. Вот тут-то и произошла трагедия: несмотря на личную храбрость и самого Сапуна, и его матросов, немцы вдребезги разбили отряд. «Ударившись до крови мордой об стол», Сапун прозрел. «Да я не только батальоном, а и взводом не могу командовать», - говорил он с отчаянием и смертельно возненавидел советскую власть. Во время выступления на митингах большевистских ораторов и Сапун, и его друзья прямо не давали им говорить, заглушая их слова криками: «Позор, довольно, долой...» На нежелательное влияние Сапуна на матросов советская власть не могла не обратить должного внимания. 27 мая 1918 года тем же приказом, которым увольнялся со службы Лисаневич, был уволен и Сапун, ставший его правой рукой. Как и Лисаневич, он остался на своем миноносце 7-го дивизиона, а после неудавшегося их ареста бежал вместе с ним на Архангельский фронт. Более нетерпимого, более свирепого врага большевиков, чем Сапун, трудно было встретить: он с лихвой расплачивался с ними за их обман, за предательство, за обиды, причиненные России, и за пролитую ими кровь. Не явился ли он прообразом будущей мести народа всем иноплеменным угнетателям-.. Продолжая рассматривать состав матросов, нельзя не упомянуть еще одного яркого представителя из них, уже из категории «красы и гордости революции». Имя его неразрывно связано в истории с разгоном пресловутого Учредительного собрания. Это - Железняков.[122] Он сыграл очень эффектную роль в торжественных похоронах одного из бессмысленных мечтаний нашей интеллигенции, думавшей путем «четыреххвостки» перестроить всю Россию на свой лад. Инстинктивно, но как нельзя лучше Железняков выразил отрицательный взгляд народа на такой способ изъявления «его» воли. Вспомним хотя бы, как проводились выборы, сколько было допущено разных подлогов, подтасовок и мелких обманов. Еще «блаженной» памяти Временное правительство всеми правдами и неправдами старалось оттянуть срок созыва Учредительного собрания, находя, что «деревня пока не совсем готова». Тщательно обрабатывая ее в желательном духе, оно так ни в чем и не успело, ибо на смену им явились большевики. Последние тоже не стеснялись в давлении на выборы. В результате Учредительное собрание оказалось в своем составе большей частью из самых отъявленных преступников, а меньшей - из весьма подозрительных личностей. Председателем его был избран бывший министр правительства Керенского, Чернов, как известно, принимавший некогда самое деятельное участие в экспроприации в Фонарном переулке. Не менее «удачный» выбор был произведен и в товарищи председателя, которым оказалась «популярная» Маруся Спиридонова.[123] По собственному признанию этой представительницы революционного подполья, во время «старого режима» она вела самую энергичную пропаганду среди солдат и матросов, которым, кроме речей, «ради пользы дела» предлагала и себя...

В самый разгар заседания Учредительного собрания неожиданно в зале появился отряд матросов во главе с Железняковым, который предложил немедленно всем разойтись. Возмущенный Чернов, вскочив на трибуну, стал что-то говорить о насилии над народными представителями, но речи своей не кончил. «Ты - не представитель, а просто св..., - перебил его Железняков. - Пошел вон!..»

Озадаченный Чернов поторопился исполнить столь категорическое требование, и члены собрания стали спешно покидать зал, оставляя даже свои вещи. Среди доставшихся «трофеев», между прочим, была найдена записная книжка одного из «народных представителей», которая достаточно ясно свидетельствовала о своем владельце: тут были медицинские рецепты «специалистов», весьма интимная переписка и стихи довольно пикантного содержания. Как бы там ни было, но Железняков дал отличный урок и отличную оценку всем сливкам русской революции, показал, что с ними церемониться нечего. В этом - его заслуга, и в силу этого он выделен нами тоже как своеобразный тип матроса...

Анализируя суть матросской среды, в качестве примеров мы привели здесь случаи, в которых действующими лицами были отдельные матросы. Синтез матросской среды тоже очень интересен и колоритен, так как рисует ее психологию и отличительные свойства.

В последние дни защиты Моонзунда, когда сухопутные части, предпочитая бою - плен, отказывались драться, небольшая, сборная с нескольких кораблей, горсточка матросов продолжала защищать перешеек между островами Эзель и Моон. Несмотря на то, что там все они были совершенно добровольно, они не только не сдались, но и отказались отойти. Весь отряд лег до одного человека.

Началась гражданская война. Юг России превратился в сплошной район междуусобной борьбы. Весна 1918 года. Армавир. Тяжелое время Добровольческой армии. Сжатая в кольцо большевиков, она судорожно отбивает их непрерывные атаки. Большевистские цепи следовали одна за другой, причем впереди - во весь рост, с винтовками на руку, одетые в летнюю белую форму, шли матросы. Как подкошенные, падали они под огнем пулеметов, но оставшиеся продолжали идти вперед. Из них никто не уцелел, но сами добровольцы признавали, что дойди матросы - им пришлось бы очень плохо. Меня просили дать объяснение такой безумной храбрости, такого мужества пред лицом смерти. Я мог только ответить: «Это коренится уже в самой природе матросов. Опасность на суше, в сравнении с опасностями на море, казалась им ничтожной».

Независимо от того, где, кем и во имя чего проявляется храбрость, - она должна цениться всеми. Отдавали должное матросам и в Добровольческой армии, хотя их смертельно там ненавидели и беспощадно уничтожали. Тут кстати будет привести мнение одного из главных вождей Добровольческой армии, генерала Драгомирова, который сказал, что наибольшая опасность в большевистской армии для добровольцев заключается именно в матросах, что ими там все только и держится.

Правильно учитывая значение матросов, высшее командование Добровольческих армий, однако, никак не могло отрешиться от предубеждения против них даже в тех случаях, где было бы выгодно с военной точки зрения думать и действовать иначе. Морские офицеры, находившиеся тогда в армии, предложили испытать матросов, как боевой элемент, но получили ответ, что это - немыслимо, так как слишком велика общая ненависть к «синим воротникам». Эту ненависть можно объяснить только тем, что многие отожествляют всех матросов, отказываются верить, что среди них есть хорошие люди. Казалось бы, уж кому ненавидеть матросов, так это - морским офицерам; но они отнюдь не ослеплены чувством мести и строго разбираются в каждом отдельном случае.

Руденок, Дючков, Измайлов, Дыбенко и другие, если только они еще живы, должны примерно расплатиться за свои злодеяния. Это все - старые матросы, но таких было немного.

Убийцы же в Гельсингфорсе и Кронштадте, а также герои Петрограда, были большей частью или «ряженые», или молодые матросы, еще не имевшие никакого представления о флоте.

К этой же формации принадлежала и команда «Хивинца», укомплектованная по выбору Смольного. Большевистский переворот и демобилизация застали «Хивинца» в Неве, и матросы с него играли видную роль при первых шагах новой власти. Вот из кого состояли те «матросские» патрули, которые посылались большевиками для производства обысков и арестов, неизменно сопровождавшихся грабежами и насилиями. «Хивинец» был даже непосредственно соединен с Гороховой, 2 полевым телефоном, по которому и получал распоряжения. Команда его ни в чем не нуждалась: она получала от Смольного особое денежное довольствие, неограниченный паек и белый хлеб. Но среди них не было ни одного настоящего старого матроса.

Именно такого рода были и те матросы с «Рюрика», которые служили палачами в кронштадтской чрезвычайке, за плату в 125 рублей с головы расстрелянного.

Но какое отношение к флоту имеют все они, не видевшие не только войны, но даже моря? Их срок службы был не старше - 1917 и 1918 годов.

Была и совершенно особая категория «красных матросов». Так, когда часть Минной дивизии из-за своей большевистской «неблагонадежности» была уже переведена поближе к Обуховскому и Невскому заводам, под угрозу орудий «Хивинца», на нее был назначен комиссаром некий Буш. Матросом он никогда не был и надел матросскую фланелевку и фуражку только в феврале 1918 года. Прошлое его терялось во мраке неизвестности, а относительно настоящего не могло быть сомнения, что это - платный агент Смольного. Всегда расфранченный, донельзя вежливый и аккуратный, он скорее напоминал не простого матроса, а бывшего студента. Неужели и его следует причислить к среде матросов и на этом основании делать какие-нибудь выводы-..

Отвращение, питаемое обществом к матросам, вытекает именно отсюда, из таких примеров. Обобщать - легко, хотя следовало бы и разобраться.

Являются ли матросы печальным исключением из русского народа? Большая часть их, несомненно, - глубоко преступна, но разве меньшее количество таких же злодеев можно найти среди солдат, рабочих или крестьян? Революция развратила весь народ. Матросы же, - плоть от плоти и кровь от крови этого народа, со всеми его плюсами и минусами, не избежали той же участи. Почему же обобщают только матросов, но не обобщают весь русский народ-

Когда был здоров народный организм - были хороши и все его составные части, когда же яд разложения коснулся Русского Колосса, то в нем оказался отравлен каждый атом. Вот такими-то атомами и являются матросы. Действие яда не осуждают, но с ним борются, стараются локализовать дальнейший процесс разрушения. Матросы будут опять хороши, когда выздоровеет Россия.