КалейдоскопЪ

ЛЕТНЯЯ КАМПАНИЯ 1915 ГОДА

Когда зима 1914/15 года подходила к концу, нами были получены сведения о том, что германцы перебрасывают часть своих сил на австрийский фронт. Тем не менее явного подтверждения данного факта мы немедленно получить не могли, поскольку германцы, проводя сосредоточение войск, на передовую прибывшие части не выдвигали. Следовательно, вплоть до взятия пленных подтвердить прибытие в Галицию германских войск было невозможно.

В русских верховных военных инстанциях отлично понимали нестабильность положения на галицийском фронте, вызванную тем, что продолжавшиеся всю зиму непрерывные бои оттянули значительную часть резервов Юго-Западного фронта в районы северо-запада. Наши армейские корпуса – не только в горах, но и у подножия Карпат – занимали позиции длиной по тридцать и более километров, не имея при этом достаточно сильных резервов. К тому же в частях имелся большой некомплект личного состава, вызванный нехваткой винтовок для прибывающих подкреплений. Естественно, наши позиции были недостаточно подготовлены в инженерном отношении ввиду отсутствия рабочих рук, а также из-за совершенной недостаточности запасов колючей проволоки.

Кроме того, наши войска, не так давно одерживавшие в открытых боях победу за победой, смотрели на [свои] проволочные заграждения не как на оборонительное средство, а скорее как на препятствие, затрудняющее их собственные атаки. Потребовались несколько следовавших одно за другим поражений, чтобы доказать солдатам абсолютную необходимость этого оборонительного средства.

Поэтому неудивительно, что в момент, когда железные фаланги Макензена вулканической лавой обрушились на один из наших армейских корпусов, он не выдержал стремительного натиска и отступил. Его отход вынудил Верховное командование дать приказ об отступлении и соседствовавшим с ним корпусам. С сожалением должен отметить, что такое явление, как одновременный отход целой армии на едином участке фронта, вызванный разгромом одного только корпуса, стало в 1915 году делом привычным. Это, однако же, имело определенную причину, к устранению которой Верховное командование, разумеется, прилагало все усилия – не всегда, к сожалению, успешные. Для того чтобы отступление одного армейского корпуса, занимающего фронт длиной около десяти километров, на расстояние менее дневного перехода не влекло за собой вынужденного отхода его соседей, необходимо было наличие свежих резервов, способных предпринять энергичную контратаку для занятия прежних позиций. Другой, но более пассивный способ предотвращения такой ситуации состоял в подводе свежих войск для заполнения разрыва между флангами соединений, соседствовавших с отступившими частями. Однако оба эти метода требовали наличия резервов, которых, как правило, не имелось. Подвоз их по железной дороге, с необходимостью пересадки на нашей границе в другие эшелоны по причине различия ширины путей, требовал времени, и войска не успевали прибыть вовремя. Другой метод сопротивления осуществившему такой прорыв неприятелю, не требовавший отвода не подвергшихся нападению войск, мог состоять в переходе от траншейных методов ведения войны к маневренным, но это также требовало предварительного накопления резервов; к тому же за прошедший год наши войска понесли такие значительные потери кадровых офицеров и нижних чинов, что воинские части не вполне годились теперь для выполнения подобных операций. Для ведения такого рода маневренных боевых действий применительно к тактическим задачам маневренной обороны необходимы значительно лучше обученные войска, нежели в случае, когда инициатива находится всецело в наших руках. Без сомнения, наиболее эффективным способом противостояния германскому наступлению для нас был бы переход в собственное наступление на максимально широком фронте, однако таким действиям препятствовали непреодолимые трудности, связанные со все увеличивавшейся нехваткой всех видов артиллерийских боеприпасов. Такое наступление означало бы для нас истощение последних артиллерийских запасов и могло привести к полнейшему отсутствию боеприпасов в случае необходимости перейти к обороне.

На данном этапе войны возникли значительные трудности с подготовкой для русской армии новых офицеров и с восполнением громадной убыли кадровых офицеров, явившейся следствием Русско-японской войны. Во время той войны для замены выбывших из строя командиров в Маньчжурию посылали офицеров из полков, остававшихся в России, в результате чего численность командного состава таких частей сократилась едва ли не в два раза. После войны недостаток офицеров, в первую очередь – в пехоте, был совершенно очевиден. Для увеличения их числа предпринимались различные меры, важнейшей из которых было увеличение жалованья, в особенности – для более молодых офицеров, которым платили в то время по совершенно устаревшим нормам[76].

Очевидно, что в данном вопросе был нарушен основополагающий экономический принцип равенства спроса и предложения.

В данном случае наше правительство проявило себя довольно либерально, поскольку в процентном отношении наибольшую прибавку жалованья получили как раз молодые офицеры. Высшие офицеры, такие как командующие военных округов, остались при своих старых окладах, утвержденных еще во времена императора Александра II.

В начале XX столетия, после ряда реформ, Военное министерство установило принцип, согласно которому офицеры при равном образовании наделялись равными правами [на производство и т. п.]. Все это, однако, не решило вопроса о создании офицерского резерва на случай увеличения численности армии при мобилизации или о пополнении офицерского корпуса, необходимого в случае боевых потерь. Конечно, в русской армии существовал институт офицеров запаса, но их число было совершенно недостаточно. Это было доказано во время Русско-японской войны. Всего за два года до этой войны был принят закон о том, что всякий молодой человек, закончивший образование (в среднем учебном заведении) и отбывший срок воинской повинности, обязан сдать экзамен на чин офицера запаса. Успешно сдав экзамен и прослужив положенный срок унтер-офицером, он зачислялся в офицерский запас и должен был периодически проходить подготовку в летних лагерях в качестве офицера, поддерживая таким образом на современном уровне свои военные знания[77].

Действие этого закона едва началось, чтобы оказать сколько-нибудь существенное влияние на нынешнюю войну. Только с появлением неопровержимых доказательств неизбежности гигантских потерь среди армейских офицеров, прежде всего – пехотных, были сделаны шаги в направлении создания института ускоренной подготовки офицеров из числа образованных молодых людей. Эта мера тем не менее оказалась недостаточно совершенной, поскольку студенты, уже приступившие к занятиям в высших учебных заведениях, получали разрешение отсрочить начало своей военной подготовки до окончания курса наук. Эта практика отражала отчетливое стремление как можно меньше вредить интересам отдельных личностей, не лишая их возможности завершить образование в области специальных научных и технических исследований, что в будущем сулило принести армии значительную пользу. Во всяком случае, после подведения итогов было доказано, что полученных таким путем офицерских пополнений будет недостаточно для покрытия потерь и удовлетворения потребностей новых воинских формирований. Было необходимо создать специальные курсы, на которые принимались бы унтер-офицеры, особо отличившиеся по службе или приобретшие это право за счет более высокого образовательного ценза. При этом было нарушено правило, согласно которому офицеры должны были иметь равное военное образование, что привело к появлению офицеров, хорошо подготовленных к исполнению своих обязанностей, и тех, чья подготовка ограничивалась четырьмя месяцами. В свою очередь, среди этих последних имелись как люди, имевшие хорошую общеобразовательную подготовку, закончившие сельские или городские училища, так и почти малограмотные. Верно, однако, и то, что среди этих малообразованных людей многие имели большой боевой опыт.

Огромные трудности, с которыми мы столкнулись при доведении наших офицерских пополнений до стандартов, сравнимых с принятыми в западных державах, вполне естественны. Чтобы это понять, достаточно учесть хотя бы соотношение числа городских и сельских жителей и то, какой не значительный процент составляли в России образованные сословия сравнительно с общей численностью населения. Потребности армии, насчитывающей миллионы солдат, необъятны. Было тем не менее множество случаев, когда люди, прошедшие ускоренную подготовку и произведенные в офицеры, отлично себя проявляли; многие, начавшие кампанию рядовыми солдатами, к концу 1916 года становились батальонными командирами. В то же время молодые офицеры, поступившие на службу только в конце войны, также командовали батальонами. Столь быстрое производство легко объяснимо, если вспомнить, что в июле 1915 года дивизии, пришедшие ко мне на помощь, имели номера начиная со 125-й, тогда как в мирное время самый большой номер армейской дивизии был 52-й.

Не меньше неприятностей вызывало формирование и полное укомплектование штабов начиная со штаба дивизии и выше. Эта проблема особенно затрудняла деятельность Генерального штаба. В начале войны, исходя из предположения о скоротечности конфликта, Военное министерство закрыло Николаевскую академию Генерального штаба, направив два старших курса на штабную работу, а младший курс возвратив в строй. Потребовалось два года войны, чтобы осознать необходимость организации специальных лекций, чтобы усилить сообщество офицеров Генерального штаба новым пополнением, поскольку реальная численность закончивших академию была совершенно недостаточна как по условиям войны, так и из-за постоянной необходимости формирования новых штабов. Многие направления деятельности Генерального штаба пришлось закрыть, однако недостаток сотрудников по-прежнему продолжал ощущаться. Летом 1916 года в Николаевской академии были организованы краткосрочные курсы, на которые были в основном направлены офицеры, уже имевшие опыт практической работы в полковых штабах. Нахождение кандидатур на занятие более высоких постов не вызывало особых трудностей; несмотря на колоссальное увеличение числа командиров армейских корпусов и начальников дивизий, это просто означало более быстрое производство для лиц, которые хорошо зарекомендовали себя в боях. Таким образом, к началу 1917 года имелось несколько командующих армиями, которые в начале войны были только командирами дивизий.

* * *

Германцы нанесли нам первый удар примерно в середине апреля, и его последствия дали о себе знать немедленно и самым серьезным образом. По уже упомянутым причинам весь Юго-Западный фронт был вынужден отступить – не только части, уже спустившиеся на равнины Венгрии, но также и те, что занимали перевалы в Карпатских горах. Если бы это отступление не было проведено, то расходящееся движение германских войск в направлениях на Перемышль и Лемберг постепенно привело бы к пресечению единственного маршрута, по которому наши войска могли спуститься с горных перевалов. Совершенно ясно, что для удержания перевалов требуется меньше сил, чем для защиты горных отрогов, где можно подвергнуться нападению в любом пункте.

Положение русских армейских корпусов, которые только что спустились с гор в предгорья Карпат, сильно осложнилось, и у наших частей не хватало сил сдерживать натиск германцев и австрийцев, воодушевленных своими недавними успехами. В то время они демонстрировали намного больше упорства в обороне, а в атаке проявляли гораздо больше стремительности и натиска. Допрошенные о причинах такого поведения пленные отвечали в том смысле, что раньше, когда австрийские солдаты ясно видели, как победа склоняется на сторону русских, они не считали нужным проявлять упорство и тем самым только продлевать войну. Теперь же, напротив, уверовав в победу своего оружия, они готовы сражаться для ее достижения, чтобы как можно скорее закончить войну.

Однако австрийские победы оказались недолговечны. Благодаря сверхчеловеческому напряжению наших железных дорог в Галицию было постепенно доставлено достаточное для восстановления баланса сил количество русских войск. Достичь этого удалось ценой значительного ослабления сил Северо-Западного фронта. Зачастую солдаты сразу же после прибытия шли в бой и добивались местных успехов. Среди прочих армейских корпусов Северо-Западного фронта, переброшенных в Галицию в мае, был и мой 6-й пехотный корпус.

Когда мои войска были сняты с фронта по рекам Бзура и Рава, я на автомобиле поехал в Седлец[78] – корпус перевозился по железной дороге, – чтобы встретиться там с главнокомандующим Северо-Западным фронтом генералом Алексеевым, который направил меня дальше, в направлении на город Холм[79], занятый 4-й армией генерала Эверта, впоследствии ставшего главнокомандующим Западным фронтом.

Алексеев намеревался направить два армейских корпуса (один из них – мой) для нанесения флангового удара по австро-германским войскам, наступавшим на расположенный недалеко от нас правый фланг Юго-Западного фронта. Прибыв в штаб генерала Эверта, который находился в местечке Ново-Александрия[80], я узнал, что усилившееся давление австрийцев на армию генерала Щербачева[81] на линии реки Днестр побудило Верховное командование направить мой армейский корпус дальше, в распоряжение генерала Щербачева, вместо того чтобы принять участие в вышеупомянутом фланговом ударе, который сулил отличные результаты.

Таким образом, 6-й армейский корпус, не выгружаясь из эшелонов, был отправлен прямо в Лемберг (Львов).

Не имея ни малейшего представления о боевой обстановке на юго-западном театре боевых действий, я продолжил свою автомобильную поездку в штаб этого фронта, чтобы встретиться с генералом Ивановым в надежде получить от него необходимые сведения. Должен с сожалением заметить, что в штабе и от самого генерала Иванова я не узнал ничего обнадеживающего. Здесь уже определенно решили, что в случае, если неприятель продолжит наступление, мы не станем оборонять Перемышль более упорно, чем обыкновенное сильное полевое укрепление. Поскольку было совершенно ясно, что австро-германские части намереваются обойти крепость с обоих флангов, не пытаясь взять ее штурмом, определили – если германский маневр окажется успешным, то крепость должна быть оставлена. Приказ об этом уже был отдан, но в последний момент отменен, так как положение наших войск как будто упрочилось. Несмотря на это, как раз в данный момент оборудование крепости эвакуируется. Общее впечатление, которое сложилось у меня после остановки в штабе генерала Иванова, было таково, что и сам генерал Иванов, и его штаб в значительной степени потеряли мужество и веру в возможность остановить австро-германское наступление. Медленное движение моего корпуса по железной дороге и неизбежная задержка при перегрузке в новые эшелоны на австрийской границе позволяли мне надеяться прибыть в Лемберг не позднее своего штаба. Более того, я рассчитывал, что преимущество автомобильного транспорта позволяет до этого еще заехать в штаб генерала Щербачева и получить там более подробные сведения о положении на том участке фронта, куда я должен выступить со своим корпусом.

В тот момент штаб генерала Щербачева находился в Бржезанах. Виды на будущее самого Щербачева и, что самое главное, его начальника штаба генерала Шишкевича[82] оказались определенно более оптимистичными, чем в штабе фронта.

Щербачев вполне согласился со сделанным мной предложением воспользоваться свежестью моих дивизий для целей активной обороны, в первую очередь ввиду того, что на линии Днестра в районе Николаева[83] нет ни одной заранее подготовленной позиции, которая позволила бы вести речь об обороне пассивной.

Переговорив с генералом Щербачевым, я уехал и в тот же вечер был уже в Лемберге. Меня поразил праздничный вид города. Улицы и кафе были заполнены оживленными толпами. Было очевидно, что в это время – в конце мая – никто здесь не предвидел приближающуюся сдачу города. Все, видимо, надеялись, что крепость Перемышля послужит надежной защитой от австро-германского нашествия. На следующий день прибыл штаб и начали прибывать и выгружаться из эшелонов полки моего корпуса. Я немедленно поехал верхом в местечко Николаев, где находился штаб 22-го армейского корпуса, территория и войска которого переходили в мое подчинение. Управление 22-го корпуса перебрасывалось на правый фланг армии генерала Щербачева. При личной встрече с командиром корпуса мы договорились, что я сменю их, как только прибудет мой штаб. На следующий день, когда я занимался делами этого корпуса, пришло известие о наступлении австрийцев; это заставило меня поспешить с приемом своих новых войск.

Тем не менее в середине ночи меня подняли с постели. Звонил начальник одной из приданных мне дивизий (из 22-го корпуса) с вопросом, не разрешу ли я ему отвести его дивизию за Днестр, поскольку получено сообщение о новом продвижении австрийцев, а он уже подготовил и частично укрепил очень выгодную позицию на противоположном берегу реки. Запретив предпринимать что-либо подобное, я, напротив, строжайше приказал ему немедленно самому перейти в наступление и отбросить австрийцев с того малого участка передовой линии, который они могли захватить. В случае необходимости, сказал я ему, он может перебросить свои резервы с левого берега Днестра, тогда как я поддержу его наступление действиями соседних дивизий. Вскоре поступило донесение о том, что наше наступление развивается успешно; вперед пошла Финляндская дивизия. (Дивизия называлась Финляндской только по той причине, что была расквартирована в Великом княжестве Финляндском; на самом же деле эти войска набирались по большей части во внутренних губерниях России.)

Эти обстоятельства и прибытие свежих частей моего армейского корпуса стали поворотным пунктом наших операций на этом участке фронта по реке Днестр. К счастью, мой правый фланг был прикрыт широкой болотистой поймой Днестра, так что мне достаточно долгое время не приходилось заботиться о несогласованных действиях моего соседа справа. Слева от меня находился 18-й армейский корпус, усиленный 3-й гвардейской дивизией и одной бригадой из моего корпуса, прибывшей на место раньше меня самого.

На следующий день начались активные операции, имевшие целью заставить германцев отступить на запад. Военное счастье вновь нам сопутствовало, и в течение десяти дней четыре наших дивизии, хотя и неполного состава, с боями прошли почти полпути до города Стрый, смогли захватить примерно 25 тысяч пленных вместе с соответствующим числом офицеров, пулеметов и другого разнообразного военного имущества. Однако развитию нашей победы и возможному захвату местечка Стрый воспрепятствовала нехватка кавалерии. По всей видимости, занять Стрый можно было без особого труда, поскольку среди захваченных нами пленных оказалась австрийская полурота, составлявшая единственную охрану местечка и жестом отчаяния брошенная против нас – вероятно, австрийцы уже исчерпали все свои резервы. Одновременно 18-й армейский корпус добился большого успеха, вынудив германцев отступить на правый берег Днестра, понеся тяжелые потери пленными, орудиями и военным снаряжением.

К несчастью, в это же самое время дела в соседней армии, защищавшей Перемышль и подступы к Лембергу, становились все хуже и хуже. Цитадель Перемышля снова оказалась в руках австрийцев. В тот момент многие не осознали значения этого события. Я считаю, что и в Западной Европе никто не мог понять, почему крепость не оказала большего сопротивления, почему мы не защищали ее до последней возможности. Объяснение тому можно отыскать в следующих обстоятельствах.

Австрогерманцы не предпринимали сколько-нибудь серьезных попыток прямого штурма самой крепости, но успешным фланговым маневром своих частей угрожали ей полным окружением. Поэтому было необходимо решить, способна ли крепость выдержать осаду такой продолжительности, которая позволила бы русским полевым войскам прийти на помощь гарнизону и заставить австрогерманцев снять осаду. Рассчитать необходимое для этого время было исключительно трудно. Во всяком случае, для этого требовалось дополнительное увеличение численности русской армии, что и происходило, но крайне медленно. К тому же русские и иностранные торговые организации за границей должны были получить возможность обеспечить армию достаточным количеством военного снаряжения и боеприпасов для ведения наступательных операций. Но прежде всего прочего было необходимо снабдить Перемышль подобающим гарнизоном и необходимым боевым снаряжением для полного оборудования крепости. Следует помнить, что австрийский гарнизон Перемышля составлял примерно 100 тысяч человек, которые в конце концов сдались в плен. Следовательно, наша армия должна была выделить в качестве гарнизона крепости по меньшей мере три или четыре армейских корпуса и, при необходимости дальнейшего отступления, восполнить их потерю новыми войсками такой же численности.

Это являлось непреодолимым препятствием, поскольку в тот момент все наши армейские корпуса либо были растянуты по линии фронта, либо разбросаны по эшелонам в процессе передислокации. Еще более трудноразрешим был бы вопрос снабжения этих корпусов боевым снаряжением, и в первую очередь достаточным количеством артиллерии – всем необходимым для продолжительной обороны. Если принять во внимание все указанные обстоятельства, то становится очевидным, что оборона Перемышля после отступления всех наших армий на восток принесла бы нашим противникам легкую победу. Разумеется, окружение Перемышля сковало бы крупные австро-германские силы, но все указывало на то, что они при помощи железных дорог могли бы стянуть их с требуемой быстротой.

Отступление нашей армии из окрестностей Лемберга (Львова) поставило под угрозу тыл армии Щербачева. От генерала Иванова поступил приказ, предписывавший отвод правофланговых корпусов генерала Щербачева, с тем чтобы их правое крыло оказалось на одной линии с левым краем 17-го армейского корпуса. В противном случае между моими войсками и 17-м корпусом образовывался разрыв, заполнить который я не мог, в первую очередь ввиду того, что протяженность моего фронта составляла более тридцати километров. Соседняя армия оказалась не в состоянии удерживать фронт перед Лембергом, который вскоре был оставлен без боя. Отступление всего Юго-Западного фронта проводилось, можно сказать, ступенчато – мы последовательно переходили на ряд новых позиций, заранее подготовленных на левых берегах местных рубиконов – притоков Днестра; почти все они текли почти строго по меридиану. Наши войска удерживали каждую из этих позиций по несколько дней, иногда – неделями. К августу часть нашей армии перешла в границы Волыни, остальные войска оставались в Восточной Галиции. Некоторые дивизии моего армейского корпуса расположились к западу от Збаража. Здесь наши войска оставались долгое время и начали местами переходить в атаки, часто имевшие успех, в результате чего бралось в плен от нескольких сот до нескольких тысяч человек с соответствующим количеством пулеметов, иногда – даже целые артиллерийские батареи. Напор австро-германских войск по сравнению с июнем значительно ослаб. Это можно объяснить тем, что германцы перенесли направление главного удара на свой Северо-Восточный фронт, а точнее – на Варшавское направление. Подобно тому как предыдущая переброска наших войск с юга на север сделала возможным успех германского натиска в Галиции, так и необходимость сдерживания вражеского наступления в южном районе ослабила наш Северный фронт и истощила имевшиеся в это время фронтовые резервы.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что наши части, страдавшие от острой нехватки орудий, не смогли устоять перед германским натиском в момент, когда противник сконцентрировал против Варшавы другой сильный, в изобилии снабженный артиллерией кулак. Войска, защищавшие часть польской территории по левому берегу Вислы, были выдвинуты далеко вперед от обоих флангов русской оборонительной линии. Естественно, что недостаток резервов и растянутое расположение наших армейских корпусов обусловили первоочередную важность сокращения линии обороны. Именно это сокращение фронта и вызвало директиву об оставлении рубежа рек Бзура и Рава и переходе на заранее подготовленные позиции приблизительно в тридцати километрах к западу от Варшавы. Однако этот маневр по сокращению оборонительной линии, предпринятый в первую очередь для того, чтобы облегчить тяжелое положение, вызванное нехваткой резервов, в то же время означал отвод наших частей с хорошо знакомых позиций, а потому с точки зрения обороны был безвыгоден. Нельзя забывать и о том, что всякое отступление неизбежно приводит к деморализации войск.

В тех случаях, когда неприятель немедленно не атакует отступившие части, у них на новых позициях остается время на то, чтобы осмотреться и выяснить все необходимое о своем новом положении. Не следует забывать, что в позиционной войне огромную важность приобретает вопрос о том, насколько хорошо части всех родов оружия знакомы со своими позициями и с лежащей прямо перед ними местностью. Для изучения обстановки требуется не один день, а целые недели. Мы видим, что на Западном фронте у частей, годами занимающих одни и те же позиции, тем не менее остаются в этом смысле вопросы, требующие изучения и разработки. В какой же степени могут справиться с такой сложнейшей задачей войска, непрерывно меняющие свои позиции? Люди, не являющиеся в данном вопросе специалистами, могут сказать, что наступающие войска часто добиваются успеха при атаке позиций, к которым они только что подступились. Однако такое чаще всего случается, если отступающий неприятель и сам только что занял здесь оборону – иначе говоря, когда шансы обеих сторон равны. Главная же причина, как видно, состоит в том, что нападающая сторона владеет инициативой и направляет все усилия прежде всего на доскональное изучение местности, окружающей атакуемую позицию, тогда как ее защитники вынуждены заниматься одновременно всеми вопросами, необходимыми для обеспечения обороны. Кроме того, громадное преимущество наступающих заключается в их превосходном боевом духе, что в делах военных является исключительно важным фактором. При всех условиях нанести удар проще, чем его отразить.

Более того, следует еще выяснить, всегда ли на этом этапе кампании у русских войск была возможность использовать методы активной обороны и в свою очередь держать противника под угрозой возможной контратаки. Людские и материальные резервы в равной мере необходимы как для наступления, так и для контратаки. Большая удаленность от источников снабжения всегда приводила к задержкам поставок снаряжения, а резервы, образовавшиеся благодаря сокращению оборонительных линий, испытывали недостаток в боевых средствах, причем, как уже отмечалось, лето 1915 года было тяжелейшим для русской армии в этом смысле периодом. Тем не менее во всех случаях, когда занятый рубеж и наличные материальные ресурсы делали это возможным, мы пытались парировать германские удары собственными контратаками.