КалейдоскопЪ

БЕГСТВО РУССКОГО НАСЕЛЕНИЯ

ЗАБОТА О РАНЕНЫХ

Отвод, по указанным выше причинам, русских армий с оборонительных линий по рекам Бзура и Рава ясно указывал на близость падения Варшавы. В тот момент на Северо-Западном фронте мы были вынуждены почти повсеместно выдерживать натиск германских войск.

Особенно опасны были попытки противника прорвать нашу оборону в нижнем течении Нарева близ Осовца и Ломжи, поскольку успешное наступление на данном направлении перерезало бы железнодорожную линию Петроград – Варшава и в громадной степени осложнило снабжение армий, оборонявших линию Вислы. Нельзя забывать, что зимой 1914/15 года боевые действия велись непрерывно, в результате чего отсутствовал период затишья, который позволил бы нам создать запасы боеприпасов и пополнить части людьми, которые имели бы винтовки. Поэтому неудивительно, что в начале 1915 года наши войска очень сильно отставали от германцев как по численности находящихся в строю солдат, так и по обеспеченности боевыми средствами. Бороться с германским наступлением было возможно единственно путем подвоза свежих резервов, однако, как уже указывалось, большая их часть поглощалась в попытках остановить австро-германское наступление в Галиции. Формирование новых частей замедлялось нехваткой винтовок.

В результате всего перечисленного Северо-Западный фронт был вынужден оставлять одну линию обороны за другой, неся при этом большие потери от германского огня. Вдобавок в условиях отступления больших масс солдат, уставших от боев и деморализованных непрерывными поражениями и бесконечным отступлением, многие нижние чины отставали от своих полков и легко попадали в плен. Эти неудачи в полевых боях, как обычно случается, повлияли на судьбу русских цитаделей Новогеоргиевск, Ковно и Гродно, небольшой крепости Осовец, а позднее – и устарелой Брест-Литовской крепости.

Германцам не было нужды прибегать к правильной осаде всех этих крепостей; некоторые из них мы эвакуировали сами по причинам, схожим с теми, которые заставили нас отказаться от защиты Перемышля. Напротив, гарнизон Новогеоргиевской крепости оборонялся, и германцам пришлось брать ее приступом. Говоря о гарнизоне, нельзя не упомянуть, что большая его часть состояла из ратников ополченческих дружин, которые в начале войны употреблялись исключительно на строительстве полевых укрепленных позиций. Только незадолго до окружения Новогеоргиевска дружинам пришлось принять участие в полевых боях. Это ополчение состояло либо из людей старших возрастов, либо из тех, кто до войны не отбыл трехлетней действительной службы в армии, будучи освобожден от нее по семейным обстоятельствам[84].

Части, сформированные из солдат этой же категории, но призванных для несения строевой службы, безупречно выполняли свой долг на фронте. Однако те из этих людей, кто в начале войны попал в ополчение, убедили себя, что признаны негодными для боевой службы и что кровь на поле брани им проливать не придется. Свою посылку на линию огня они должны были рассматривать как некую несправедливость. Естественно, все это не способствовало поднятию боевого духа ополченческих частей. Когда окружение Новогеоргиевска стало совершившимся фактом, моральный дух ополченцев упал еще ниже. Начавшаяся сразу же вслед за этим бомбардировка Новогеоргиевска из орудий самого крупного калибра окончательно сломила этих людей; они совершенно потеряли способность оказать какое бы то ни было реальное сопротивление штурмующим германским колоннам. Офицеры в ополчение также призывались из запаса и по большей части были людьми весьма пожилыми.

Тем временем отступление всего Северо-Западного фронта продолжалось. Несколько армейских корпусов, назначенных для отражения наиболее сильных германских атак, редели день ото дня, не имея никаких шансов на получение подкреплений. Их положение усугублялось еще и тем, что они непрерывно, совсем без отдыха или сражались, или маневрировали. Ранней осенью 1915 года в армии можно было встретить армейские корпуса, состоящие всего из двух дивизий численностью менее 1500 штыков каждая. Целые корпуса в то время иногда представляли собой нечто вроде полков сокращенного состава, которые, строго говоря, могли служить только прикрытием для собственной артиллерии, причем их пушки почти бездействовали из-за скудости имевшихся боеприпасов. Однако, по требованиям обстановки, такие части вели арьергардные бои и на время останавливали наступающих германцев. Месяцы конца лета и начала осени 1915 года, без сомнения, были самыми тяжелыми за все три года войны. Верховное командование прекрасно понимало, что перелом в ходе боев возможен, и тогда мы вновь обретем способность успешно бороться с германцами. Но для этого было совершенно необходимо получить передышку, за время которой воспрянул бы боевой дух войск, получены подкрепления и доставлено из тыла новое боевое снаряжение.

Поздней осенью желанное затишье постепенно наступило, отчасти по той причине, что дороги на линиях сообщения пришли в такое состояние, что германцы оказались более не в состоянии подвозить снабжение для своих армий, а отчасти из-за значительности расстояния, которое теперь отделяло германскую армию от ее баз. На нашей территории германцы лишились возможности подвозить свои грузы гужевым транспортом, не имелось и достаточного количества железных дорог, некоторые из которых не были еще приведены в исправность или не перешиты на узкую колею.

Невзирая на непрерывные поражения, такие как сдача Варшавы и ее крепости, которая рассматривалась общественным мнением как наш передовой бастион, население не лишилось мужества и уверенности в том, что случившееся – всего лишь временные испытания и что превратности военного счастья еще изменятся к нашей выгоде.

Тем не менее возможность захвата германцами Петрограда была предусмотрена. В столице велись приготовления к вывозу музейных ценностей, архивов и золотого запаса. Проводились расчеты касательно эвакуации работающих на оборону страны заводов. К счастью, поток вражеского нашествия не достиг столицы. Впрочем, вполне возможно, что эвакуация национальных сокровищ, будь она проведена тогда в широких масштабах, могла бы предотвратить их бесстыдное разграбление, имевшее место в самом начале революции.

После оставления Брест-Литовска войска нашего центра отступили на меридиан города Барановичи в край безграничных лесов и непроходимых болот, в районы с крайне редким населением. Здесь бои постепенно затихли, а в начале зимы прекратились совершенно. Усилия германцев в нижнем течении Двины продолжались значительно дольше. Противник, естественно, хотел не только захватить этот довольно крепкий рубеж обороны, но и взять под свой контроль расположенные на правом берегу Двины более населенные уезды с важным железнодорожным узлом и городами Двинском[85] и Ригой.

Рига была основным центром германской активности во всех трех прибалтийских губерниях. Предвидя германские намерения в отношении этих двух городов, Верховное командование направило сюда значительную часть заново сформированных резервов, которые еще оставались в его распоряжении, а также прислало сколько было возможно боеприпасов. Это привело к продолжительным и упорным боям, которые дали нам шанс удержать в своих руках три обширных плацдарма на левом берегу Двины вокруг городов Двинск, Крейцбург[86] и Рига.

Плацдармы были так широки, что спасали эти три города от обстрела из самых крупных дальнобойных орудий, имевшихся в то время у германцев, и могли служить отличными опорными пунктами для наступательных операций. Бои вокруг плацдармов велись с переменным успехом, то приближаясь к городам, то удаляясь, и затихли только с наступлением зимних холодов точно так же, как затихли они раньше на всех остальных участках фронта.

Обе стороны, готовясь к весенней кампании, принялись за работы по укреплению своих позиций. Это, однако, не исключало возможности проведения зимой наступательных операций местного значения после того, как наши войска будут приведены в порядок и смогут получить пополнения. Говоря об отступлении русской армии летом и осенью 1915 года, следует помнить о трудностях, с которыми она столкнулась из-за одного непредвиденного обстоятельства – бегства всего русского населения во внутренние районы страны. Пример такого поведения народа подала Германия во время нашего первого наступления в Восточную Пруссию. Вплоть до этого момента история войн между цивилизованными государствами не знала ничего подобного. Причина, как видно, в том, что в прежних войнах численность участвовавших в них армий была недостаточно велика, чтобы наступать на фронте, пересекающем всю вражескую территорию, вследствие чего далеко не все население страдало от ужасов вражеского нашествия. Вероятно, часть народа вообще не встречалась с вражескими воинскими частями. В нынешней войне все изменилось; враг наступает теперь сплошной волной, сметающей все на своем пути. Кроме того, несомненное влияние на поведение населения оказывали циркулировавшие повсюду слухи о германских жестокостях. Рассказы эти, насколько мне удалось выяснить, относились к отдельным, достаточно редким происшествиям. Однако, как гласит русская поговорка, «дурные вести не стоят на месте», и они распространялись среди населения и молвой, и газетами. В сентябре 1914 года в лесах на Августовском канале я лично получил от местных жителей сведения о том, что германские солдаты заживо сожгли попавшего к ним в плен казака, причем перед тем, как совершить свое чудовищное злодеяние, они вырезали на ногах у несчастного полосы кожи, что должно было изображать красные лампасы казацких шароваров. Причиной этого ужасного инцидента могла стать распространявшаяся германскими властями в войсках совершенно лживая информация о беспредельной жестокости русских казаков. Беспардонные россказни про казаков растекались по всему свету больше столетия. Еще в дни освободительных войн против наполеоновской Франции ходили слухи, что они будто бы живьем пожирают детей, приправляя мясо свечным салом.

В то же время другие люди подходили к ним и обнимали как своих освободителей. На самом деле всякий, кто сталкивался с нашими казаками, признает их добродушие и сердечность, хотя эти свойства нисколько не умаляют их выдающихся боевых качеств.

Пока наши отступающие войска двигались через губернии Царства Польского, бегство местных жителей еще не приняло формы бесконтрольной паники. Однако по мере того, как отступление продолжилось и далее в глубь страны, численность пришедшего в движение населения возрастала все более и более. Бегство было особенно массовым в тех местах, где люди покидали свои дома, приведенные в ужас усиливавшимися боями. Жители в спешке нагружали на телеги домашний скарб, детей и стариков, забирали мелкий и крупный рогатый скот и вливались в непрерывный поток людей, бесконечной вереницей двигавшихся с запада на восток. Естественно, дожди заставляли их стараться ехать по щебеночным шоссе, вследствие чего главные дороги быстро забивались множеством беженцев, и движение было сильно затруднено. Со временем эта совершенно беспорядочная людская лавина подчистую истребила все местные запасы фуража, включая даже подстилки для скота. Люди сталкивались с не меньшими трудностями и в поисках собственного прокормления. Среди беженцев распространились болезни и значительно увеличилась смертность. Весь маршрут этого массового бегства был отмечен небольшими холмиками с установленными над ними наспех сколоченными крестами. Ни одна из общественных или правительственных организаций не была готова к такому ужасному положению – ни земские, ни городские управы, ни органы Красного Креста, ни губернская администрация. Все они принимали спешные меры с целью хоть как-то упорядочить движение беженцев. Громадную помощь оказывали железные дороги, которые предоставляли бесплатный проезд всем, кто в дороге лишился лошадей и был вынужден дальше идти пешком. Этим повезло больше всех.

Общественные организации создавали питательные пункты en route, оказывали медицинскую помощь, отправляли тех, кто устроился на поезда, в свои центры, которые, в свою очередь, обеспечивали прибывших жильем. Делались еще попытки проводить закупку у населения скота, чтобы предотвратить голод, однако эта мера не дала ощутимых результатов. Пошел мокрый снег. Германия прошла через подобные испытания во время оккупации Восточной Пруссии; Бельгия и Северная Франция тоже страдали от этого бедствия, но в этих странах повсюду к услугам беженцев имелись железные дороги, к тому же их исход не происходил поздней осенью, сопровождавшейся началом морозов и снежных буранов. В этом заключается главное отличие нашей трагедии. Только тот, кто в то время сам был очевидцем бегства русского населения, может хотя бы отчасти постигнуть глубину тех ужасов, которыми оно сопровождалось. Судьба пощадила меня, и я ни разу не видел этих картин, поскольку в период нашего отступления из Галиции мне пришлось удерживать позиции к западу от Варшавы, а за несколько месяцев до отступления Северо-Западного фронта меня с моим армейским корпусом перевели в Восточную Галицию. Мне доводилось слышать от людей, которые сражались в нескольких войнах и участвовали во многих кровавых сражениях, много рассказов об ужасах, виденных ими на поле боя. Однако ни один из них не шел ни в какое сравнение с кошмарным зрелищем нескончаемого повального бегства мирных жителей, не знавших ни конечной цели своего пути, ни места, где им удастся в следующий раз отдохнуть и найти кров и пропитание. Сами находясь в бедственном положении, они только еще больше увеличивали трудности для воинских частей, а в первую очередь – для обозов, которым приходилось двигаться по дорогам, запруженным беспорядочными человеческими волнами. Во многих случаях нашим войскам приходилось останавливаться и вступать в арьергардный бой только для того, чтобы позволить этой толпе рассосаться и очистить место для прохода армии. Однако войска останавливались для боя только на день-другой, тогда как значительная часть беженцев, уверив себя, что отступление прекратилось, сворачивала с дороги и образовывала подобие цыганского табора. Они не желали двигаться дальше в расчете на то, что скоро начнется наше наступление и они смогут вернуться в свои дома. Естественно, когда части продолжали отход и дорога была занята войсками и обозами, многие из таких таборов оставались на месте и оттого попадали в руки неприятеля. Должно быть, судьба этих людей была горше всего. Они впервые задумывались тогда о тщетности своих потерь, о том, как трудно будет им раздобыть пропитание у врага, который в то время и сам испытывал большие трудности со снабжением. Предчувствуя еще большие лишения на обратном пути, они вдобавок опасались, что дома непременно найдут все в развалинах. Один Господь знает, какие страдания они тогда переживали, как много слез пролили и как много жизней было принесено на алтарь неумолимого молоха войны.

С момента, как армия достигла своих зимних позиций, положение начало стабилизироваться. Многие армейские корпуса после этого стояли на одном месте по году и более. Большая часть этих войск была почти целиком сформирована из тыловых подразделений с пренебрежимо малой долей настоящей пехоты; к счастью, большинство частей сохранило свою артиллерию. Тыловые учреждения армейских корпусов редко страдают от некомплекта личного состава. Главная причина такого положения – в том, что они имеют большое количество лошадей, которые постоянно нуждаются для ухода за ними в присутствии людей – по большей части негодных к строевой службе. Среди наших союзников широко распространено мнение, что русская армия нерационально использует свои хозяйственные и интендантские подразделения; однако если это и соответствует действительности, то виной тому может быть только жестокая необходимость. Главная причина такого положения – наши громадные пространства, нехватка механического транспорта и большая удаленность передовых линий от мест, где можно получить пополнения, и от городов с большим населением. Наиболее многочисленные из наших тыловых учреждений – транспортные и медицинские. Размер первых находится в прямой зависимости от расстояния, отделяющего войска от ближайшей железнодорожной станции, и от развитости сети полевых узкоколеек. На деле это то максимальное расстояние, на которое войска могут в наступлении оторваться от своих передовых складов.

Большую численность медицинских подразделений можно объяснить следующим образом. Во время напряженных боев несколько армейских корпусов, как правило, имеют базой только одну железную дорогу. Следовательно, несколько десятков тысяч раненых должны несколько дней получать медицинскую помощь и питание на месте, прежде чем санитарные поезда смогут перевезти их в ближайшие города с большим населением, в которых, в свою очередь, должны быть устроены вместительные пункты для их приема и обработки. Только после этого раненые на санитарных поездах могут быть отправлены в глубь страны в госпитали. Переправка раненых из полевых лазаретов, куда их на лошадях привозят с линии огня, непосредственно в дальние госпитали потребовала бы больше поездов, чем могла выделить для этой цели любая железная дорога. Кроме того, перевозка происходила бы крайне медленно и наносила вред последующему лечению ранений. Франция имеет высокоразвитую сеть железных дорог и большое количество подвижного состава, причем перевозка происходит на значительно меньшие расстояния. В начале войны французы приняли систему прямой отправки раненых в госпитали, но результаты ее применения оказались более чем печальными. Бывали случаи, когда санитарные поезда прибывали в пункт назначения, пробыв в пути две недели, при этом у значительного процента раненых развивалась гангрена. Какой статистик возьмется подсчитать количество рук и ног, ампутированных по вине этой системы? Парижские улицы могут дать по данному вопросу кое-какие подсказки.

В наших условиях результаты были бы еще плачевнее, если принять во внимание неразвитость наших железных дорог. Их перегруженность делала невозможной своевременную подачу медицинских транспортов и санитарных поездов – в особенности в периоды серьезных боев. Отсюда ясно, что любой армейский корпус должен иметь достаточное количество собственных средств для транспортировки раненых, собственные сортировочные пункты и места для первичной обработки ран.

Для объяснения причин, по которым наши транспортные парки должны быть крупнее, чем в армиях наших союзников или Германии, достаточно вспомнить, что один трехтонный грузовик, который обслуживают два человека, заменяет работу от 120 до 240 одноконных повозок с теми же двумя возчиками при каждой. Следовательно, если армия имеет тысячу трехтонных грузовых автомобилей, что значительно меньше того количества, которым располагают армии наших союзников, они работают как 120–240 тысяч одноконных повозок, обслуживаемых соответствующим количеством обозников. Не меньшую пользу приносят автомобили, применяемые союзниками для перевозки своих раненых из полевых госпиталей в базовые. В случае настоящей необходимости эти автомобили могут работать круглосуточно, требуя только смены водителя, тогда как конный санитарный фургон – не более десяти часов в день. Если к тому же принять в расчет наши скверные дороги, то становится ясно, что даже то умеренное количество санитарных автомобилей, которыми мы располагаем, может быть использовано далеко не всегда.

Несмотря на упомянутые условия и огромные трудности с доставкой в войска всего необходимого во все увеличивающихся количествах, за два с половиной года войны наши армии не испытывали действительных трудностей во всем, что касается снабжения продовольствием и обмундированием. Трудности возникали только с получением сапог, но со временем, с помощью общественных организаций, положение было исправлено.

Чтобы дать исчерпывающее представление о работе наших медицинских служб, я должен упомянуть следующее: большинство наших раненых получают первую помощь в полевых условиях; способные ходить идут на перевязочный пункт; тяжелораненых санитары относят на носилках в дивизионный лазарет или в подвижные передовые санитарные отряды, принадлежащие неправительственным организациям под эгидой Красного Креста.

В большинстве случаев увеличение длины участка фронта, занимаемого дивизиями, вынуждало их на всю войну включать в свой состав такие передовые санитарные отряды, поскольку в противном случае раненые, стекающиеся к единственному дивизионному лазарету, должны были бы транспортироваться несколько лишних километров. Большинство дивизионных лазаретов, в которые раненые попадали в первую очередь, пройдя только через руки полкового военного врача, были оснащены таким образом, что в них в условиях полной стерильности могли проводиться самые серьезные операции. В случае если раненый нуждался в немедленном хирургическом вмешательстве, ему оказывалась необходимая помощь, после чего он мог еще несколько дней оставаться на месте до тех пор, пока перевозка на санитарной двуколке переставала представлять для него фатальную опасность. Остальных раненых здесь при необходимости только заново перевязывали, после чего переправляли в госпитали, принадлежащие армейским корпусам, а если возможно, то в один из главных эвакопунктов, организованных и обслуживаемых медицинской службой армии. Здесь сортировали раненых, которым требовалось длительное лечение, и тех, чье состояние давало надежду на быстрое выздоровление. Последнюю категорию отправляли в армейские госпитали, а по излечении возвращали обратно в свои полки. Раненых, требовавших продолжительного лечения, на поездах перевозили в ближайший населенный центр, где – чаще всего по распоряжению штаба армии – в местных зданиях или в специально построенных бараках и в палатках создавались госпитали.

Раненых доставляли в армейский приемный покой, причем возможно большее число тяжелораненых – на специальных санитарных поездах, в которых каждому из них выделялась отдельная койка. К сожалению, следует отметить, что мы не могли позволить себе сильно загружать такими поездами железные дороги, ближайшие к передовой линии. Кроме того, большая часть санитарных поездов требовалась для перевозки раненых от последних приемных отделений во внутренние районы страны, на расстояние в тысячи километров. Поэтому приходилось довольствоваться порожняком армейских транспортов, состоящим из товарных вагонов, из которых на конечной станции выгружались войска или грузы. При формировании такого состава в него включался так называемый «кадр» санитарного поезда, состоявший из четырех вагонов, уже оборудованных и ожидавших на станции. В него входили вагон-перевязочная, жилой вагон для медицинского персонала – врачей, сестер милосердия и санитаров, грузовой вагон, в котором помещались средства для оборудования товарных вагонов под перевозку раненых и передвижной склад зимнего имущества, и вагон-кухня. В каждом товарном вагоне, перевозившем раненых, находился служитель, который топил печи, а при необходимости на первой остановке помогал санитарам составлять рапорт медицинскому персоналу. На остановках поезда раненые, нуждавшиеся в немедленной помощи, переносились в перевязочный вагон.

Эта система, несмотря на свою запутанность и примитивность, была неизбежна, а при правильном применении давала неплохие результаты. Главные проблемы с эвакуацией раненых возникали после неожиданных оборонительных сражений, когда в армию один за другим начинали прибывать армейские корпуса, а военная обстановка требовала первоочередной перевозки войск, в результате чего приходилось отменять движение санитарных поездов. В таких случаях тыловые учреждения новоприбывших армейских корпусов неизменно прибывали с большим опозданием, и эти войска, разумеется, должны были пользоваться местными медицинскими службами, которые были организованы для приема значительного количества раненых. Особенно тяжелы были условия эвакуации во время декабрьских боев 1916 года в Румынии. При ничтожной пропускной способности румынской железнодорожной сети и недостаточном количестве ведущих к румынской границе русских дорог, оказавшихся неспособными удовлетворять даже потребности одних только пехотных частей, нельзя было и думать о пропуске дополнительных санитарных поездов и поездов тыловых учреждений. Дополнительные эшелоны уменьшили бы скорость перевозки воинских частей, что привело бы к их дроблению в непосредственной близости от неприятеля. Тот факт, что в войсках не было зарегистрировано ни единого случая развития эпидемий, свидетельствует, что солдаты не испытывали недостатка продовольствия и одежды, а медицинская помощь была эффективна, хотя признаки увеличения заболеваемости имелись. Холера, брюшной тиф, перемежающаяся лихорадка и даже бедствие всех предшествующих войн – чрезвычайно заразный сыпной тиф – практически отсутствовали. Эти болезни поражали почти исключительно гражданское население, в особенности во время бегства от германских захватчиков. Единственное заболевание, которое начиная с весны 1916 года приняло характер эпидемии, была цинга. К сожалению, должен сказать, что медицине неизвестны способы ее профилактики или быстрого лечения. Ученые даже спорят относительно того, заразна эта болезнь или нет. Наблюдения, проведенные в войсках, дают определенные указания на ее заразность. Причинами возникновения болезни являются в основном крайняя усталость, спертый воздух землянок, а в первую очередь – однообразное питание.

Должен сказать, что, хотя войска наши снабжались продовольствием в изобилии, рацион не отличался разнообразием. В обед солдаты получали мясо, суп с овощами или с добавлением мучных продуктов, различные каши, макароны, картофель и т. п. На второе давали гречневую или какую-то другую кашу. Ужин всегда состоял из мясного или рыбного супа. Кроме того, в войсках по потребности получали ржаной хлеб, чай и сахар.

Разнообразие рационов, которые получали солдаты армий союзников, для русского солдата было невообразимо. Трудно представить, каким образом наше интендантство могло бы организовать поставки кофе, вина, сыра, консервированных овощей в жестянках или джема для обеспечения 10 миллионов едоков. Даже наши офицеры, находясь на передовых позициях, очень часто не могли достать для себя эти продукты.

Наши медицинские учреждения получали огромную помощь от общественных организаций, таких как Союз земств[87], Союз городов[88], Российское общество Красного Креста и некоторые другие менее заметные организации, а также от частных лиц.

Благодаря всему этому в целом общее состояние войск, за редчайшими исключениями, было во время войны лучше, чем при казарменной жизни в мирное время, и процент заболеваемости был несколько ниже.