КалейдоскопЪ

ПОЛИТИЧЕСКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ В 1916 ГОДУ

Здоровье генерала Алексеева немного поправилось, и я получил возможность почти ежедневно вести с ним все более продолжительные беседы. Мне хотелось уяснить с его помощью общее положение дел в отношении военных и политических вопросов, решение которых не терпит отлагательства.

Во время наших разговоров я узнал, что ему удалось убедить царя в желательности замены председателя Совета министров Штюрмера другим человеком. Император был убежден доводами генерала, и его выбор пал на министра путей сообщения Александра Трепова, который становился новым премьером с сохранением за ним поста министра путей сообщения, который он занимал с весны 1915 года. В это время [в Ставку] приехала императрица Александра, и Алексеев объяснил, что, потеряв в лице Штюрмера своего протеже, ее величество, вероятно, захочет так повлиять на царя, чтобы сохранить в должности министра внутренних дел Протопопова, который, по общему убеждению, был назначен на свой пост по ее желанию.

Приближавшийся приезд Александра Трепова и события, ему предшествовавшие, подтвердили мнение Алексеева, поскольку появление нового премьера совпало по времени с посещением Могилева императрицей. Во время аудиенции, данной царем Трепову, он представил его величеству уже подготовленный для передачи в Сенат указ об отставке министра Протопопова, но царь задержал документ у себя, в тот же вечер пообещав Трепову перед самым его отъездом из Могилева в Петроград лично принять окончательное решение. Это произошло на следующий день после того, как из Могилева уехал генерал Алексеев, – примерно 4 декабря 1916 года.

Сразу же после аудиенции Трепов, с которым я был знаком и раньше, зашел ко мне и высказал опасения относительно того, что отставка Протопопова не состоится. Тем временем приближалось открытие новой сессии Государственной думы, в которой он занимал заметное положение министра и премьера. Его обращение к членам Думы должно было в первую очередь касаться возможности гармоничной и слаженной работы этого органа после замены тех лиц [в Совете министров], с которыми думцы, как видно, не могли поладить. Трепов прямо поинтересовался, намерен ли я заниматься также вопросами внутренней политики или ограничусь только непосредственным управлением военными действиями. Апеллируя к моему патриотизму, он спрашивал, согласен ли я помочь ему и, пока еще не поздно, переговорить на эту тему с царем, чтобы постараться убедить его в совершенной необходимости удовлетворить просьбу премьера об отставке министра Протопопова. Я немедленно по телефону выяснил у дежурного адъютанта, в какое время меня сможет принять император, и получил ответ, что царь примерно через час уедет, чтобы, как обычно, обедать с семьей в императорском поезде, в котором жила императрица с дочерьми, а потому его величество просит меня, если возможно, прийти незамедлительно.

Обсудив сначала дела, связанные с ходом военных действий, я попросил у императора разрешения коснуться вопроса, который не имеет непосредственного касательства к моей работе. По моему мнению, сказал я, у меня есть такое право. Я напомнил царю, что не далее как сегодня за завтраком, заметив оживленную беседу, которую я вел с Треповым, он обернулся к нам и выразил надежду, что мы оба станем работать в согласии для достижения общей цели и, кроме того, будем предельно откровенны друг с другом. На это замечание царя я полушутя ответил, что будущее покажет, но с моей стороны недостатка искренности можно ни в коем случае не опасаться. Трепов действительно был со мной откровенен и рассказал о цели своего визита к царю, в первую очередь связанного с ожидаемой отставкой Протопопова. Получив в ходе длинного разговора разрешение, я постарался убедить его величество, что даже в случае, если Протопопова можно считать человеком, подходящим для занимаемого им поста, в чем лично у меня нет особой уверенности, тогда и по моему мнению в нынешних условиях важнейшее значение имеет сохранение полного согласия между назначаемыми царем министрами и Государственной думой. Я сказал, что это единодушие ставится под угрозу присутствием в составе Совета министров Протопопова; что в данный момент роспуск Думы будет достаточно рискованным актом, так как им могут воспользоваться элементы, враждебные существующему государственному устройству. Протопопова необходимо отправить в отставку, даже если это будет сделано вопреки желанию и будет рассматриваться как жертва и уступка общественному мнению. Император внимательно все выслушал, но прямого ответа мне не дал. Когда я откланивался, у меня сложилось впечатление, что царь не намерен удовлетворить просьбу Трепова. В приемной я встретил ожидавшего аудиенции министра юстиции Макарова. Я в нескольких словах рассказал ему о теме своего разговора с императором и попросил министра постараться повлиять на его величество в том же направлении. Возвратившись к себе, я сообщил ожидавшему меня в кабинете Трепову о разговоре с Макаровым и о своей просьбе.

Не теряя надежды на то, что царь согласится на увольнение Протопопова, Трепов предложил мне назвать человека, который, по моему мнению, мог бы во время войны исполнять обязанности министра внутренних дел, а затем перешел к рассмотрению возможности назначения на этот пост кого-либо из военных. При расставании мы условились, что он известит меня в том случае, если до отъезда получит подписанный царем указ об отставке Протопопова. Не получив обещанного сообщения, я понял, что царь не удовлетворил просьбу Трепова.

В последующие дни в Могилев один за другим приезжали остальные министры; почти все они после доклада царю находили случай перед отъездом побывать у меня, чтобы лично обсудить общее положение дел. На второй день после моего разговора с его величеством, входя перед завтраком в царскую приемную, я встретил среди ожидающих визитеров самого министра внутренних дел Протопопова, который приехал в сопровождении генерала Курлова, который [временно] исполнял обязанности товарища министра, заведовавшего делами департамента полиции. Обе эти личности были настроены ко мне столь враждебно, что я, проходя мимо них, чтобы занять обычное место начальника штаба на правом фланге ожидающих появления царя, у двери его кабинета, поздоровался с ними молча, ограничившись холодным рукопожатием.

Как я уже говорил, министры, приезжавшие в Могилев, в особенности – при первом посещении Ставки, считали своим долгом встретиться и переговорить с начальником штаба Верховного главнокомандующего. Застать начальника штаба на месте было совсем несложно, поскольку я покидал свой кабинет только для еды. В те начальные дни из-за огромного объема работы у меня не хватало времени не только на официальные визиты; я даже не мог себе позволить пройтись на воздухе. Приходилось ограничиваться пешей прогулкой до штабной столовой, которая находилась в десяти минутах ходьбы от дома, где я работал. Несмотря на это, Протопопов ухитрился посетить меня в то время, когда меня не было дома. Вероятно, это может представлять определенный интерес, показывая, что собой представлял Протопопов, сыгравший такую важную роль во время, предшествовавшее русской революции.

Военное образование Протопопова ограничивалось юнкерским училищем; в военной академии он не учился. Первые годы его офицерской службы он провел в конно-гренадерском полку. В то время мы оба имели чин корнета и были почти ровесниками, так что мне приходилось иногда с ним встречаться, но наши пути разошлись, и я скоро потерял его из виду.

Через короткое время он получил большое состояние от русского генерала Селиверстова, хорошо известного в Париже между 1880 и 1890 годами. Поскольку его должность была синекурой, он пользовался случаем, чтобы проводить все свое время за границей. Унаследовав состояние, Протопопов вышел в отставку, занялся коммерцией и стал гласным одного из губернских земских собраний. Позднее его избрали предводителем дворянства в какой-то поволжской губернии. Поговаривали, что в последний предвоенный год в результате неудачных финансовых операций он оказался в стесненных обстоятельствах, но с началом конфликта дела его снова поправились. Участие в земских выборах позволило ему стать членом Государственной думы от партии октябристов[124].

Одной из особенностей его характера был талант приспосабливаться к людям, придерживавшимся противоположных политических взглядов. Такое свойство, надо полагать, широко распространено в странах, где политическая жизнь и конституционный порядок правления установились давно; но является редкостью в государствах в политическом смысле еще молодых – там различия политических воззрений чаще всего препятствуют доброжелательному ведению дискуссий, в особенности – среди людей, целиком посвятивших себя общественной деятельности. Естественно, что такое положение вещей в ярко выраженной форме все еще существует у нас в России. У политических партий нет убеждения, что нормальная жизнь страны может быть достигнута только ценой взаимных уступок.

В Четвертой Думе Протопопов был избран товарищем председателя благодаря поддержке влиятельной партии октябристов. Занятие этого поста позволило ему войти в состав делегации, направленной Думой весной 1915 года в страны Согласия. Целью поездки депутатов было установление прямых контактов с законодательными собраниями наших западных союзников. Таким образом Протопопов возглавил группу членов Государственной думы, отправившихся за границу; одновременно руководителем депутации Государственного совета стал мой брат – член Государственного совета по выборам от земства. Как старший представитель Государственной думы Протопопов посетил все столицы наших союзников. Его чествовали во всех законодательных учреждениях, и он должен был, попеременно с моим братом, отвечать на приветствия. Разумеется, благодаря этому он приобрел известность в Западной Европе. Перед всеми, с кем ему пришлось там общаться, он выставил себя в роли, совершенно отличной от той, в которой он выступил вскоре по возвращении в Россию, в особенности – после его назначения министром внутренних дел; его действия не были тогда до конца поняты.

Протопопов не вернулся в Россию вместе с другими депутатами русского парламента, а задержался в Лондоне. Впоследствии о его тогдашних действиях и контактах распространялось множество слухов. Я не намерен повторять эти рассказы, поскольку ценность их может быть сомнительна. Инцидент, произошедший с ним во время пребывания в одной из столиц скандинавского королевства[125] при возвращении из-за границы оказал значительное влияние на его будущую судьбу.

Он приехал вместе с одним из членов делегации Государственного совета П. А. Олсуфьевым, который остановился там по личному делу. На территории нейтрального государства Протопопову пришлось встретиться в кругах дипломатов нейтральных стран с неким человеком, который, как впоследствии утверждал сам Протопопов, был германским дипломатом, но в действительности не занимал никакого дипломатического поста, хотя, несомненно, являлся агентом германского министерства иностранных дел. Протопопов попросил Олсуфьева присутствовать при встрече; тот согласился. Через некоторое время в русской печати развернулась полемика между Протопоповым и Олсуфьевым, так как оба они по-разному описывали обстоятельства этого свидания. Однако все это произошло значительно позднее, когда Протопопов, занимавший тогда пост министра внутренних дел, определенно испортил отношения и с Думой, и со своей партией. По возвращении в Петроград Протопопов утверждал, что во время упомянутой встречи он был только слушателем, но услышанное им от германского дипломата оказалось настолько интересным, что он проинформировал обо всем председателя Думы М. В. Родзянко[126].

Протопопов попросил Родзянку устроить себе аудиенцию у императора, чтобы сообщить царю, что он узнал в Стокгольме от упомянутого персонажа. Позднее утверждали, что история, якобы рассказанная ему германским дипломатом, была выдумана самим Протопоповым с единственной целью получения достаточных оснований для просьбы о царской аудиенции, а также для того, чтобы быть представленным императрице. Его настоящие мотивы в данном случае труднообъяснимы, но нет сомнения, что его первое свидание с царем оказалось отнюдь не последним[127].

Здесь не следует забывать, что Протопопов, завоевывая доверие человека, пользовался своей природной любезностью и приятными манерами. Вероятно, в данном случае это ему вполне удалось, поскольку уже спустя сравнительно короткое время русское общественное мнение было изумлено назначением Протопопова министром внутренних дел. Это, однако, был уже не первый случай, когда министров назначали из числа членов Государственной думы. Протопопов на своем новом посту заменил министра Хвостова, который также входил в состав Думы. Министром земледелия был бывший член Государственной думы граф Бобринский, позднее назначенный в Государственный совет. Однако если к подобным назначениям относились благожелательно, сказать этого о назначении Протопопова невозможно. Разногласия между ним и большей частью членов Думы были уже известны, а потому его утверждение на новом посту никак не могло улучшить, а, напротив, скорее еще более затруднило взаимоотношения правительства с Государственной думой.

В первые дни моего пребывания в Ставке Верховного главнокомандующего ввиду скорого открытия новой сессии с докладом к царю прибыл председатель Государственной думы Родзянко. Члены Думы были сильно взволнованы слухами о том, что министр внутренних дел Протопопов ведет дело к роспуску Думы, чего они, естественно, опасались, поскольку такая мера могла иметь совершенно непредсказуемые последствия. Благонамеренные представители всех образованных сословий России не могли иметь двух мнений о последствиях столь решительного политического хода. Встреча Родзянки с императором ни в коей мере не подтвердила обоснованность этих опасений. Однако его величество, пригласивший Родзянку к завтраку, не оставил его обедать, хотя поезд председателя Думы отходил только поздно вечером. Поскольку во время его прежних посещений Ставки дело обстояло иначе, Родзянко посчитал это неким намеком на недовольство царя работой Думы в целом или же его собственным докладом в частности.

Личные качества М. В. Родзянки, сыгравшие выдающуюся роль в первые дни coup d'etat[128], заслуживают более подробного упоминания.

Принадлежа сам к старинному знатному роду одной из малороссийских губерний, Родзянко, еще в бытность свою молодым гвардейским офицером, благодаря женитьбе на княжне Голицыной породнился со всей русской аристократией. Тем не менее, не удовлетворившись перспективами военной карьеры, он вышел в отставку и работал в земстве.

В свое время, будучи председателем губернской земской управы, стал инициатором важной газетной полемики, благодаря которой его имя стало известно всем образованным людям России. После того как по окончании первой русской революции 1905 года в России началась политическая жизнь, Родзянко стал членом наиболее многочисленной и влиятельной партии октябристов и вошел в состав Государственной думы, а Дума третьего и четвертого созывов избирала его своим председателем. В этом качестве он, без сомнения, приобрел большую популярность, но при этом можно сказать, что его влияние на работу Государственной думы проявлялось не особенно отчетливо. Его деятельность как председателя вполне удовлетворяла не только большую часть депутатов центра, но также и членов обеих крайних группировок Думы. Обладая ораторским талантом и тем качеством, которое по-французски называется un esprit d'apropos (присутствие духа), он во всех случаях знал, как достойно представить важнейший законодательный институт, председателем которого он являлся. Он видел свой долг в поддержании на высоте престижа и значения молодого парламента, в котором иногда происходили непримиримые стычки крайне левых и крайне правых партий и с которым верховные правительственные учреждения не всегда хотели считаться. Имея значительное личное состояние, Родзянко во всех жизненных ситуациях демонстрировал полную независимость, что в то время только способствовало поднятию его престижа в общественных кругах. Мое давнее знакомство с ним упрощало наши взаимоотношения и общение; для большинства же времена были малоподходящими для полной откровенности при выражении своих взглядов и суждений.

В свой черед меня посетил и министр народного просвещения граф Игнатьев, кузен нашего военного атташе в Париже. Придерживаясь определенно монархических убеждений, тем не менее в его взглядах и деятельности проявлялся значительный либерализм. Граф понимал монархизм в наилучшем смысле этого слова. Невзирая на исключительное положение, в котором находилась страна в течение трех лет войны, министр всегда находил возможности для развития высших и средних учебных заведений (университетов и гимназий), продолжая работу по их реформированию. Одновременно он оказывал помощь всей провинциальной России в организации общего начального образования. В первую очередь реформа требовала реализации программы строительства и обустройства школ на всей территории огромных сельских районов России. Только люди, знакомые с особенностями русской провинциальной жизни, могут оценить трудности, с которыми приходилось сталкиваться при выполнении этой программы, в особенности принимая во внимание весьма ограниченное время, выделенное для ее завершения. Поскольку по многим важнейшим пунктам он не был согласен с действиями Протопопова, граф Игнатьев не единожды подавал царю прошение об освобождении себя от обязанностей министра, но каждый раз уступал настоятельному желанию императора, считавшего, что он должен сохранить свой пост.

Чаще всего в Ставку приезжал военный министр генерал Шуваев[129], в 1916 году заменивший генерала Поливанова[130], который был преемником генерала Сухомлинова.

В свое время его назначение на такую ответственную должность повсеместно критиковалось, поскольку близко знавшие его люди считали, что он не обладает достаточным [боевым] опытом. Лучшим объяснением его утверждения на этом посту может быть тот факт, что основная деятельность Военного министерства концентрировалась на снабжении армии всем необходимым для продолжения военных действий. В этой работе генерал Шуваев был непревзойденным мастером, поскольку в течение четырех лет занимал должность главного военного интенданта. С другой стороны, в результате он уделял все внимание исключительно вопросам снабжения армии. Про него говорили, что при обсуждении любого вопроса он неизменно переводил разговор на проблему солдатских сапог. И действительно, дело производства армейской обуви и снабжения ею войск генерал постиг в совершенстве. Я слышал от самого Шуваева, что он в заседании Совета министров прочел целую лекцию о производстве сапог. Он объяснял, что для снабжения русской армии десятью миллионами пар обуви, изготовленной по методу, предполагавшему использование для каждого сапога цельного куска кожи, не хватит всего рогатого скота, пасущегося на обширных полях [Центральной] России и Сибири.

О генерале Шуваеве я должен сказать, что по характеру он был человеком предельно честным и прямодушным; возможно, он имел привычку слишком часто называть себя «старым служакой» – в России это подразумевает прямоту, бескорыстие, верность царю и Отечеству и преданность только службе, а не отдельным личностям. Впрочем, именно таким человеком и был генерал Шуваев.

Но все же министром, с которым мне больше всего пришлось иметь дело, оказался министр земледелия[131].

Он был только недавно назначен на эту сложную и ответственную должность и был настолько перегружен работой, что только с большим трудом мог выделить время для поездок в Могилев. В ноябре и декабре ему пришлось предпринять длительную поездку по всей России, охватившую все важнейшие центры хлебной торговли. Следовало достигнуть договоренности с неправительственными организациями, и в первую очередь с местными земствами, о поставках провианта, требуемого военным интендантством. Во время поездки он намеревался заехать в Ставку. Этот план, однако, пришлось пересмотреть, так как его величество в начале декабря прибыл в столицу. Мне временно пришлось удовольствоваться консультациями с приехавшими в Ставку сотрудниками министра. В конце концов мне самому пришлось по необходимости отправиться в Петроград для подготовки международной конференции, запланированной на декабрь или январь.

Чтобы пояснить, насколько обширно было поле деятельности Министерства земледелия, достаточно сказать, что с первых дней войны это ведомство должно было удовлетворять все потребности военного интендантства, то есть обеспечивать поставки в армию большей части необходимых ей пищевых продуктов. Следует добавить, что в первый год войны, когда работу возглавлял такой деятельный и энергичный человек, как A. B. Кривошеин, Министерство земледелия выполняло свои задачи более чем успешно. Все потребности армии всегда полностью удовлетворялись, несмотря на отчасти недостаточную производительность сельского хозяйства и возможную продолжительность войны. Однако, когда министром земледелия был назначен граф Бобринский, в соответствии с требованиями общественных деятелей, которые заботились исключительно об интересах города и промышленных рабочих, были введены твердые цены на сельскохозяйственную продукцию без одновременного ограничения цен на предметы первой необходимости сельского населения. Такая практика явилась нарушением фундаментального экономического принципа сбалансированности спроса и предложения. Незаметно, но и неизбежно количество предпринимателей, работающих на рынке сельскохозяйственной продукции, стало сокращаться, а следовательно, столь же неизбежно, но для армии весьма чувствительно начали уменьшаться поставки провианта на ее склады. Было время, когда наличные запасы некоторых продуктов были достаточны для снабжения полков всей армии в течение полугода. Однако по мере увеличения численности вооруженных сил при одновременном сокращении поставок провианта эти резервы стали таять. Кроме того, требовалось подготовиться к весне – времени, когда скверные дороги непроходимы, что совпадает с началом полевых работ. В этот период даже в мирное время поток провизии, проходящей через руки посредников, стоящих между производителем и потребителем, совершенно иссякает. Тогда они могут забирать продукты только со складов, наполненных в зимний период на пристанях наших могучих рек. С открытием навигации провизия, запасы которой исчисляются миллионами тонн, отправляется по воде в центры ее потребления или на крупные железнодорожные узлы. В обязанности министра земледелия как раз и входит забота о наполнении этих складов.

Я хочу отдать должное русскому крестьянству и крупным землевладельцам – они никогда не отказывались поставлять на рынок сельскохозяйственную продукцию, будучи уверены, что эти продукты пойдут на нужды армии. Нередки были случаи, когда крестьяне добровольно собирали различную провизию, необходимую войскам, и в сопровождении избранных для этого людей целыми телегами отправляли прямиком в действующую армию. В то время когда я еще командовал корпусом, к нам приезжали из центра России и из далекой Сибири незнакомые люди, привозившие пожертвования своих односельчан. По большей части это происходило перед Рождеством и Пасхой во время затишья в действиях армии. Ближе к лету такой подвоз прекращался, поскольку только зимние морозы позволяли доставить к фронту большую часть продуктов неиспорченными.

Немалый интерес для меня представлял визит в Ставку министра торговли и промышленности князя Шаховского, в ведении которого находилось общее управление распределением всего добываемого в России минерального топлива. Топливный вопрос имел величайшую важность, поскольку его успешное или неудачное разрешение почти автоматически влияло на все остальные отрасли экономики страны. Однако все эти проблемы относились к области внутренней жизни или внутренней политики государства и, невзирая на общее затишье в боевых действиях, установившееся как на всех наших фронтах, так и на фронтах наших союзников, для начальника штаба Верховного главнокомандующего, без сомнения, основным вопросом оставалось ведение военных операций.