КалейдоскопЪ

СВОБОДНАЯ ПОЛЬША

ПРОБЛЕМА ЖЕЛЕЗНЫХ ДОРОГ

Несмотря на то что в начале декабря румынский вопрос не был еще полностью решен, меры, предпринимаемые нами для его возможного удачного разрешения, уже начинали сказываться. Приближалось 9 декабря – праздник Святого Георгия, и лица из свиты царя обратились ко мне с вопросом: известно ли мне, где намерен император провести этот день? Останется ли он в Ставке или же отправится на один из фронтов, чтобы быть в праздничный день ближе к своим войскам; или поедет в Петроград вместе с императрицей и дочерями, чей скорый отъезд из Могилева был уже, по всей видимости, решен?

Во время первого же доклада я коснулся этой темы и выяснил, что царь не намерен торжественно отмечать праздник, а проведет этот день в дороге между Могилевом и Царским Селом. Его величество выехал из Ставки в назначенное время. Перед отъездом царя я решился на первой аудиенции затронуть польский вопрос, который, по моему мнению, до той поры не получил достаточно определенного разрешения. Перед тем как генерал Алексеев уехал из Ставки, мне представился удобный случай изложить перед ним свои взгляды по данной проблеме, и теперь я был совершенно уверен, что наши суждения о ней ни в чем существенном не отличаются. Я убедился, что в случае его возвращения на пост начальника штаба моя работа будет продолжена в том же духе.

Первый шаг к решению польского вопроса был сделан великим князем Николаем Николаевичем, который в самом начале войны обратился к польскому народу с официальным обращением, призывая поляков идти в бой рука об руку с Россией и обещая, что победоносное завершение войны принесет всей польской нации полную автономию под скипетром русского царя. Великий князь действовал тогда по праву Верховного главнокомандующего; какого рода указания он получил по этому поводу от русского самодержца и какую роль играло в этом русское правительство – ни русский народ, ни наши союзники, ни враги знать не могли. Чтобы поддержать интерес к вопросу во время сессии Государственной думы, тогдашний председатель Совета министров И. Л. Горемыкин в своем выступлении перед Думой объявил для общего сведения, что одной из целей войны с германцами является объединение всех провинций бывшего Королевства Польского в единое целое с намерением предоставить Польше полную автономию в пределах Российской империи. Германское правительство, видя, с каким интересом польский народ воспринял это российское заявление, предположило, что сама Германия может столкнуться со значительными трудностями при управлении Польшей. Поэтому оно сочло необходимым в конце 1916 года, в надежде сформировать из русских поляков некую подчиненную Германии польскую армию, заявить о создании в будущем независимого Польского королевства.

Эта декларация не вызвала немедленного ответа русского правительства. Несмотря на это, было совершенно ясно, что будущее Польское королевство в варианте, предложенном Германией, могло бы обладать только иллюзией независимости. К тому же германское правительство говорило исключительно о русской части Польши, оставляя совершенно открытым вопрос об остальных двух третях этой страны, остававшихся во владении Германии и Австрии. Намереваясь затронуть польскую проблему в докладе царю, я решил убедить его величество в том, что настал момент, когда весь польский народ должен услышать от него самого, каким образом российский самодержец считает необходимым разрешить польский вопрос. Кроме того, я предполагал показать царю, что время для полумер закончилось и что польский вопрос требует ясного и определенного решения. Только таким образом можно разрубить гордиев узел, который на протяжении более чем двух столетий сковывал две славянские нации, и улучшить положение польского народа, части которого были не только в русском подданстве, но находились также под властью наших врагов.

Иными словами, я решил, что в будущем польская проблема должна быть непременно урегулирована таким способом, чтобы у России и Польши оставалось бы только одно общее, а именно – общая граница двух независимых государств. Прочие нерешенные вопросы, которые могут представлять интерес исключительно для самого польского народа, должны быть независимо решены поляками без всякого иностранного вмешательства. В действительности это был принцип, со временем провозглашенный русской революцией, но получивший совершенно превратное истолкование под названием «принцип самоопределения наций»[138].

По моему мнению, такое урегулирование польского вопроса было не только лучшим способом соблюсти интересы польского народа, но также и интересы России – в первую очередь в ближайшем, но даже и в отдаленном будущем. Дважды за время доклада царю я анализировал детали польской проблемы, подробно рассматривая все выгоды и недостатки столь радикального решения. Перечисление здесь всех приведенных мной аргументов заняло бы слишком много места. Достаточно сказать, что каждый раз мои доклады царю длились больше часа. Будучи уверен, что император согласен с моими доводами, я должен был воспользоваться первым удобным случаем, чтобы подкрепить их актом высочайшего волеизъявления, который был бы доведен до общего сведения.

Речь императора Вильгельма, произнесенная в декабре 1916 года, в которой он сформулировал совершенно ясные предложения о мире с союзниками, предоставила такую возможность. Было необходимо в той или иной форме высказать нашим врагам ту несомненную истину, что, хотя для объявления войны достаточно заявления одного государства, для заключения мира необходимо согласие по крайней мере двух сторон конфликта. Действительно, в феврале 1918 года русские максималисты[139], в соответствии с заявлениями месье Троцкого, захотели доказать противное, объявив Германии, что в случае если она желает продолжать войну против России, то большевики, представителем которых и был Троцкий, прекращают борьбу с германской армией, а потому считают, что война между Германией и Россией закончена.

Многие могут сказать, что невероятное поведение русских максималистов опровергает давным-давно установленную истину, которая гласит – ничто не ново под солнцем. Однако на самом деле они только воспользовались прочно забытым способом ведения подобных дел. Новым такое решение могло считаться, если бы было принято народами, населявшими в XVI столетии Центральную Америку, когда они столкнулись с диким, по их мнению, завоевателем в лице Эрнандо Кортеса и нескольких тысяч его последователей. Об ацтеках и инках большинство из нас имеет только самое смутное представление. Остается верить, что правители этих весьма цивилизованных, но изнеженных народов имели полную поддержку своих соплеменников. Однако, по счастью, все ныне происходящее в России доказывает, что не только Троцкий, но и люди, обманутые им самим и ему подобными типами, не имеют ничего общего со здоровыми элементами русского народа и российского общества, хотя в настоящий момент этот факт еще малозаметен.

Накануне 19 декабря его величество после десятидневного отсутствия возвратился из Царского Села в Ставку. Его семейство, за исключением цесаревича, осталось под Петроградом. Во время одной из первых аудиенций я спросил у царя, не считает ли он желательным вместо отдачи обычного новогоднего приказа по армии и флоту незамедлительно издать соответствующий высочайший приказ и в нем дать ответ кайзеру. Император Вильгельм, как видно из его слов, придерживается мнения, что, поскольку общеевропейская война началась по его инициативе и в удобный для него срок, то и ее окончание в момент, выгодный для Германии, также зависит только от него самого. Государь согласился с этим предложением и спросил только, кто должен написать текст приказа. 25 декабря во время обычной аудиенции я представил царю проект, попросив не подписывать его тотчас же, но забрать с собой и возвратить мне на следующий день. Кроме того, я просил его величество обратить особое внимание на следующее: в той части, где указываются причины необходимости продолжения войны, говорится, что жизненные интересы России неотделимы от установления свободы судоходства через проливы Константинополя и Дарданелл и от наших намерений создать свободную Польшу из ее трех ныне разделенных провинций. Я обратил внимание царя на то, что слова «свободная Польша» не являются определением автономии, но означают нечто значительно большее и гораздо более определенное; и на то, что, обнародовав подобный документ, царь принимает на себя ясные обязательства, отказаться от выполнения которых будет уже невозможно. В тот же вечер его величество возвратил мне текст приказа, сделав в нем всего одно добавление. В том месте, где царь обращается к своим войскам со словами «моя армия», он вставил еще «и мой флот». Несомненно, с моей стороны это было непростительное упущение. На полях проекта приказа имелась резолюция: «Представить мне завтра для подписания».

На следующий день царь, подписывая приказ, сказал: «Я помечу его 25 декабря (12-м по старому стилю), поскольку одобрил его вчера, а вчера как раз был Святой Спиридон-поворот[140]. Даст бог, этот приказ как раз ознаменует поворот к лучшему в наших военных действиях».

Святой Спиридон прозван русским народом «поворотом», так как в этот день, 25 декабря, солнце поворачивает с зимы на лето. Увы, поворот действительно произошел очень скоро, но получил совершенно иной смысл и противоположное направление. В тот же день высочайший приказ разослали в войска. Но кроме того, было очень важно, чтобы одновременно с ним ознакомились как наши союзники, так и неприятель. Поэтому было решено перевести текст приказа на французский язык и на следующий день по беспроволочному телеграфу передать в Париж, причем возникла необходимость быстро получить правильный и одновременно буквальный перевод. Не имея времени сам заняться этим делом, я пригласил к себе на квартиру главу французской военной миссии при Ставке генерала Жанена. Его совершенное знание русского языка гарантировало хороший результат. Закончив работу, генерал направил мне французский текст. С некоторыми незначительными изменениями высочайший приказ благодаря радио стал известен нашим союзникам и противникам. Я случайно сохранил телеграмму за № 144, отправленную 28 декабря из Лондона нашим послом графом Бенкендорфом, в которой говорится следующее: «Я счастлив сообщить, что вся британская пресса единодушно и с большим энтузиазмом пишет об высочайшем приказе, изданном нашим государем. Созданное им впечатление глубоко и благотворно. Ничто не могло быть выражено более полно и удачно. Я имел честь быть принятым королем, который конфиденциально выразил мне свое искреннее и глубокое удовлетворение». Подписано: «Бенкендорф». Тем не менее, насколько мне известно, наиболее глубокое впечатление приказ государя произвел на польское общество в самой России. Поляки как в России, так и за границей увидели в словах приказа безусловную решимость российского самодержца урегулировать польский вопрос к полному удовлетворению всего польского народа. Более того, сделать это предполагалось в форме, на которую по собственной воле ни в коем случае не могли согласиться Центральные державы. В результате, как говорили мне сами поляки, в иных польских домах текст высочайшего приказа в застекленных рамах вывешивали на стены. Некоторые поляки видели в приказе залог начала новой эпохи в жизни своего народа. Несмотря на это, события пока не позволили чаяниям польского народа воплотиться в жизнь.

Настоятельная необходимость принятия мер, которые привели бы к увеличению численности наших вооруженных сил, вызванная увеличением длины русского фронта с 1300 до 1700 километров, требовала созыва в Ставке совещания главнокомандующих всех фронтов. Было очень важно выслушать их соображения по определенным вопросам и выяснить, когда и в каких пределах упомянутые меры могут быть реализованы на практике. Также был необходим обмен мнениями и получение сведений, которые бы уже в скором будущем позволили Главному командованию решить вопросы о времени, месте и масштабах наступательных операций, которые следовало запланировать и провести. Их следовало согласовать с пожеланиями и возможностями наших союзников. Теперь настало время для созыва второго совещания для решения вопросов снабжения армии продовольствием и снаряжением. В совещании должны были принять участие не только чины военного интендантства, но и представители различных министерств, и в первую очередь – министерств земледелия и путей сообщения. Поскольку успех всех военных операций в огромной степени зависит от средств, выделенных для их проведения, то это совещание должно было предшествовать совещанию по военным вопросам. Кто-то из свиты императора сообщил мне, что примерно в конце декабря царь хотел бы еще раз съездить в Царское Село. Тем не менее, когда я известил государя о необходимости отложить конференцию командующих, чтобы сначала провести совещание чинов военной администрации, его величество не произнес ни слова, дающего мне понять, что тем самым я расстраиваю его планы. Совещание по хозяйственным вопросам я назначил на 27 декабря; оно обещало стать весьма многочисленным, поскольку требовалось пригласить не только представителей всех фронтов и родов оружия, но и ответственных чиновников тех министерств и ведомств, которые занимались снабжением армии всем необходимым. По причине занятости другими делами для меня было невозможно от начала до конца председательствовать на этом совещании, поэтому я должен был ограничиться открытием первого заседания, выбрав для него день и круг вопросов, подлежащих обсуждению, после чего уступил председательское место генерал-квартирмейстеру Ставки генералу Егориевскому[141].

Ближе к концу работы совещания он сообщил мне о результатах его работы, и я опять председательствовал на его закрытии. Совещание заложило основы для будущих согласованных действий всех заинтересованных учреждений. Наиболее сложный из обсуждавшихся вопросов касался определения насущных потребностей армии и возможности их постепенного удовлетворения. Обстоятельства требовали поставки войскам всего необходимого провианта во избежание закупок любых пищевых продуктов в зоне боевых действий. Кроме того, военные склады, осенью почти истощившие свои запасы, нуждались в их пополнении перед началом приближающихся операций. При рассмотрении вопроса о прокормлении 10 миллионов ртов приведенные на совещании цифры были столь огромны, что железные дороги не имели возможности справиться с проблемой доставки продовольствия. Несмотря на это, было необходимо решить данный вопрос другим путем, рассчитав предварительно, какие ресурсы железные дороги в действительности выделяют для перевозок.

Необходимо объяснить, почему интендантству требовалось обеспечить питанием в зоне боевых действий 10 миллионов человек, не считая резервов. Дело в том, что в это число включались не только войска со своими тыловыми базами, но и очень большое количество других организаций, персонал которых составляли добровольные работники, а отчасти и население прифронтовой зоны, так же как и беженцы, живущие в этих районах. Наконец, еще одно обстоятельство делало число 10 миллионов несколько преувеличенным. Оно заключалось в том, что главный интендант учитывал не реальные цифры, а официальные; иначе говоря, списочный состав военнослужащих. Если бы цифры не были завышены, а также при условии, что войска не могли бы приобретать многие продукты в районах, соседствующих с зоной боевых действий, то не было бы никаких оснований надеяться, что к весне удастся пополнить необходимыми запасами базовые тыловые склады, удовлетворяя одновременно текущие потребности армии. Результаты дискуссии, в которой участвовали все приехавшие на совещание, позволяли надеяться, что со временем действительные потребности войск будут удовлетворены и что поставки всего необходимого для армии будут постепенно возрастать. Кроме того, совещание указало на необходимость достижения единства и согласия между руководителями трех министерств, от которых зависело снабжение войск, – Министерства земледелия, которое занималось планированием производства и заготовкой продуктов питания; Министерства торговли и промышленности, которое регулировало выпуск и поставки некоторых видов продукции, и прежде всего – угля; наконец, Министерства путей сообщения, деятельность которого зависела от работы второго, а в отношении снабжения армии продовольствием – от первого из упомянутых министерств.

Попытка за короткое время достичь соглашения с этими министерствами путем почтовой переписки ни к чему не вела, а надеяться на одновременный приезд в Ставку трех министров не приходилось. Единственная возможность заключалась в том, что я при первом удобном случае должен был сам отправиться в Петроград и там при личных встречах договориться о делах. Для этого мне приходилось на несколько дней покинуть Главную квартиру, в связи с чем возникал вопрос: кому я на время своего отсутствия должен поручить управление армией? В первую очередь было необходимо выбрать подходящую кандидатуру на должность заместителя начальника штаба – человека, который внушал бы мне доверие и обладал достаточным знанием дела. Я уже говорил, что после моего прибытия в Ставку вопрос о создании поста заместителя начальника штаба Верховного главнокомандующего был решен и санкционирован царем. Я остановил свой выбор на генерале Клембовском[142], который в то время командовал 11-й армией.

Генерал Алексеев одобрил его назначение, что для меня было очень важно. Генерал Клембовский прибыл в Могилев 28 декабря, накануне дня, назначенного для открытия совещания командующих фронтами. Утром 29-го числа после своего обычного доклада я представил его царю, а после завтрака он уже принимал участие в работе совещания. Прежняя работа генерала Клембовского в совершенстве подготовила его для новой должности. Достаточно сказать, что он более года был начальником штаба фронта, которым командовал генерал Брусилов, как раз в период успешного брусиловского наступления летом 1916 года[143].

Перед этим он командовал корпусом, а в течение нескольких последних месяцев – 11-й армией. По прибытии Клембовского я смог передать ему многие вопросы, не имевшие особой значимости, но требовавшие много времени для разрешения. Это позволило мне не только уделять больше внимания более важным делам, но даже выделить некоторое время для отдыха и верховых прогулок по окрестностям Могилева. Не меньшее облегчение своей работы я получил после того, как пост генерал-квартирмейстера занял генерал Лукомский. Этот выбор я сделал также с согласия генерала Алексеева.

Прежняя служба генерала Лукомского гарантировала, что он станет, по английской поговорке, «человеком на своем месте». Перед войной он специально занимался подготовкой мобилизации русской армии, которая и была великолепно проведена под его руководством. После назначения генерала Шуваева военным министром генерал Лукомский во время войны успешно командовал пехотной дивизией. В последние месяцы он занимал пост начальника штаба одной из армий. Тот факт, что выбор двух этих лиц – генералов Клембовского и Лукомского – был оправдан, подтверждается тем, что Временное правительство назначило их обоих на высокие должности. Они закончили свою военную карьеру после неудачной попытки Корнилова произвести частичный coup d'etat, Клембовский в тот момент являлся главнокомандующим армиями Северного фронта, а Лукомский – начальником штаба при Верховном главнокомандующем Корнилове.

Для иллюстрации трудностей, с которыми сталкивалось проведение наших мер по изысканию и поставкам в армию продовольствия, я позволю себе привести несколько характерных примеров.

Важнейшими продуктами, совершенно необходимыми солдату, являются хлеб и мясо. Трудности при закупке зерна коренились в низких фиксированных ценах, которые лишали важнейшего производителя хлеба – крестьянина – какой бы то ни было выгоды от поставки зерна на продажу. Не меньшие трудности были связаны с транспортировкой зерна от миллионов сельских хозяев на станции железных дорог, что еще усугублялось тяжелыми условиями труда, сокращением поголовья лошадей и условиями перевозки провианта, позволявшими осуществлять поставки только в зимние месяцы на санях.

Зима считается лучшим временем для перевозок, но природа, как будто издеваясь над расчетами человека, часто не создает условий для их реализации. Зима 1916/17 года в двух отношениях нарушила наши планы. Во-первых, морозы, в особенности в декабре в хлебородных губерниях, были так сильны, что женщины, которые в деревне, как правило, и выполняют большую часть обычных крестьянских работ, отказывались выезжать с гружеными возами из сел на станции железных дорог, так как многие такие поездки занимали не несколько часов, а целые дни. Вдобавок ко всему, в январе и феврале начались снежные бураны и заносы, которые не только препятствовали доставке зерна на станции, но и нарушали упорядоченную работу железнодорожного транспорта. Мороз доходил до 30 и 35 градусов по Цельсию. Из-за скверного качества минерального топлива локомотивы оказывались неспособны поддерживать давление пара, необходимое для движения груженых составов. Паровозы на целые часы останавливались между станциями, чтобы поднять пар, достаточный для продолжения движения.

Иллюстрацией трудностей, с которыми мы столкнулись при реализации требуемых мероприятий экономического характера, может служить следующее. Силою обстоятельств даже в начале войны снабжение армии мясом по большей части приходилось осуществлять, доставляя из отдаленных районов Сибири живых животных. Кроме того, вагоны грузоподъемностью 16 тонн вмещали всего лишь 12–14 голов крупного рогатого скота, что после забоя давало не более 21/2 тонны мяса. Этот пример показывает, насколько можно было улучшить работу железнодорожного транспорта при условии отправки на фронт из районов закупки живого скота консервированного мяса в жестяных банках. Такие перерабатывающие фабрики перед войной существовали, но объем производимых на них для нужд армии консервов был пренебрежимо мал. Развитие этих производств или строительство вагонов-холодильников могло бы облегчить значительно работу железных дорог. Основная трудность заключалась в расширении существующих или создании новых фабрик, изготавливающих консервные банки. Возведение холодильных складов было давно намечено, но откладывалось из-за задержки со строительством вагонов-рефрижераторов. При этом в очередной раз медлительность нашей промышленности проявилась в отсутствии оборудования для производства холодильников.

Во время военно-административного совещания были со всей очевидностью продемонстрированы неэффективность производства угля и ошибки, совершенные в этой отрасли промышленности, а также влияние, которое количество добытого угля оказывает на работу железнодорожного транспорта и заводов, а следовательно, и на удовлетворение всех потребностей русской армии. За время войны потребление угля в стране сильно возросло, а поставки его из-за границы значительно сократились. В особенности увеличилась потребность в угле на рельсовом транспорте, что объяснялось как огромностью работы, выпавшей на его долю, так и ростом самой железнодорожной сети за два с половиной года войны. В подтверждение можно привести следующие цифры: за период с начала войны до января 1917 года в районах, находившихся под управлением армейских штабов и военной администрации, то есть на долготе Архангельска, Ржева и Полтавы, протяженность новопостроенных железных дорог превысила 6 тысяч километров. Кроме того, развитие пристанционных путей на важных железнодорожных узлах и прочих станциях также потребовало укладки еще немногим более 6 тысяч километров рельсов. За двадцать лет, с 1890 по 1910 год, в России было построено 35 тысяч километров железных дорог, то есть в среднем в год по 1750 километров. За период с 1860 по 1910 год длина построенных дорог составила 68 тысяч километров, или в среднем за год 1360 километров. За два военных года с января 1915 по январь 1917 года было проложено 6800 километров рельсовых дорог, то есть в среднем 3400 за год. Если бы за двадцать лет наиболее интенсивного развития своей железнодорожной системы Россия строила бы в среднем за год столько же дорог, как во время войны, то к началу боевых действий страна имела бы вдвое большую железнодорожную сеть. Необходимо учесть еще строительство больших заводов в центре России, прокладку в Сибири вторых путей на всем протяжении однопутной Транссибирской железной дороги, переделку узкоколейной Московско-Архангельской линии на широкую колею с использованием тяжелых рельсов и строительство Мурманской железной дороги, открытой в декабре 1916 года. Совершенно ясно, какую колоссальную программу железнодорожного строительства реализовало Министерство путей сообщения в Центральной России и, по указаниям главного начальника военных сообщений Ставки, на театре военных действий. Огромную помощь при прокладке путей оказывали железнодорожные батальоны, сформированные по указанию Ставки; они также занимались эксплуатацией железных дорог на захваченной нами вражеской территории. Они же восстанавливали разрушенные пути и выводили из строя те линии, которые могли попасть в руки врага. Эти батальоны отправляли и в центральные районы империи для ускорения строительства новых железных дорог и для их эксплуатации после открытия движения. Несмотря на все перечисленное, армия и общественное мнение в центре России были совершенно незнакомы с трудностью работы по эксплуатации старых и строительству новых дорог и с препятствиями, которые приходилось при этом преодолевать. Поэтому повсюду раздавались бесконечные жалобы на неудовлетворительную работу железнодорожного транспорта. Причину такого положения люди не без основания видели в трениях, которые возникали между министром путей сообщения и главным начальником военных сообщений – иначе говоря, с самой Ставкой. Поскольку недовольство работой учреждений всегда оборачивается против отдельных лиц, в войсках существовало убеждение, что большая часть вины лежит на главном начальнике военных сообщений генерале Ронжине[144].

Генерал Алексеев, понимая, насколько несправедливы эти обвинения, не желал лишиться помощи Ронжина и не видел достаточных причин для его увольнения от должности.

Ознакомившись с положением дел и видя, что в отношениях между Министерством путей сообщения и Управлением военных перевозок имеются трения, от которых страдает работа, я пришел к заключению, что необходима не только замена отдельных лиц, но и совершенная перестройка всей работы. После личного разговора с Треповым как с министром путей сообщения и совещания с его товарищем министра Войновским-Кригером, который вскоре сам возглавил это министерство, были согласованы основы будущего преобразования. Создавалась должность товарища министра путей сообщения при Ставке Верховного главнокомандующего. На него возлагалось руководство военными сообщениями на театре военных действий. Он действует исключительно по указаниям начальника штаба Ставки и, следовательно, ему подчинен. Товарищ министра должен назначаться из числа генералов, хорошо знакомых с работой железных дорог в военное время; выбор пал на генерал-майора Кислякова[145].

Его талант, энергия и способности проявились во время войны на различных военно-административных должностях и служили залогом того, что он своими действиями оправдает уже упоминавшуюся английскую поговорку. Разумеется, Трепов захотел лично познакомиться с генералом Кисляковым и посовещаться с ним; Войновский-Кригер был с ним знаком по совместной работе. Я хорошо знал репутацию этого генерала, которую он составил своей деятельностью в войсках 6-го армейского корпуса, а лично познакомился с ним во время совещания 27 декабря. После того как я посоветовался с генералом Алексеевым и получил его одобрение предполагаемых перемен и назначения Кислякова – впрочем, не без некоторых сомнений с его стороны, реорганизация была проведена. В январе месяце я повез генерала Кислякова в Царское Село. Там в моем присутствии он доложил царю основные причины предлагаемых преобразований и рассказал о сущности своей будущей работы. Вскоре после этого вышел приказ о его назначении. Насколько мне известно, его деятельностью был удовлетворен даже генерал Алексеев, который всегда опасался того, что начальник штаба Ставки может лишиться абсолютного контроля за работой прифронтовых железных дорог. Довольны остались и все непосредственно подчиненные ему командующие вместе со своими начальниками штабов, прибывшие после возвращения императора.

По мнению Временного комитета Государственной думы и Временного правительства генерал Кисляков оказался замешанным в августовском заговоре Корнилова. Он был взят на подозрение и арестован. Дальнейшая его судьба мне неизвестна. Удалось ли ему бежать из заключения, подобно остальным генералам, арестованным по той же причине вместе с Корниловым, был ли он освобожден раньше или до сих пор находится в заключении, дожидаясь решения того, что даже сейчас еще называется «справедливым судом»?

Военно-административное совещание закончилось 28 декабря. В случае возникновения каких-либо возражений со стороны главнокомандующих я намеревался разъяснить им сущность некоторых из одобренных этим совещанием и ожидавших реализации мер, а также причины, которые делали их выполнение необходимым. Нет сомнения, что некоторые из принятых решений шли вразрез с интересами армии. Тем не менее серьезные недостатки в снабжении и скудость имеющихся в их распоряжении средств помогли примирить командующих фронтами с этими неприятностями. Те же причины способствовали принятию мер, направленных на то, чтобы упомянутые решения не повредили боеспособности войск и не препятствовали выполнению планов подготовки предполагаемого весеннего наступления по всем фронтам.