КалейдоскопЪ

ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПЕРЕМЕНЫ В ПЕТРОГРАДЕ

Вскоре по прибытии императора в Царское Село произошло несколько событий, имевших важное внутриполитическое значение. Председатель Совета министров А. Ф. Трепов вторично просил государя об отставке со своего поста. На сей раз его прошение было принято. Основной причиной отставки он назвал неудобство своего положения в Государственной думе, членам которой он пообещал – не сумев исполнить обещанного – замену нескольких министров, и среди них – министра внутренних дел Протопопова.

После открытия в ноябре сессии Государственной думы стало ясно, что ни о какой совместной работе ее членов с министром внутренних дел Протопоповым не может быть и речи. Достаточно сказать, что министр ни разу не отважился подняться на думскую трибуну. Он избегал даже появляться в стенах Думы. Преемником А. Ф. Трепова был назначен князь Голицын; заседания Думы прерваны, а новая сессия назначена на конец февраля. Перерыв в заседаниях можно было объяснить желанием нового председателя Совета министров князя Голицына войти в курс текущих дел, прежде чем начать изучение находящихся на рассмотрении Думы законодательных предложений и выступить с речью при открытии новой сессии. Назначение князя Голицына стало неожиданностью как в российских правительственных кругах, так и для политических деятелей. Когда-то, еще до первой революции 1905 года, князь Голицын, ничем особым не выделяясь, губернаторствовал в Архангельске и в Твери. Став затем сенатором, он не принимал активного участия в политической жизни страны. Естественно, в Петрограде велось много разговоров о причинах, по которым император выбрал князя Голицына. Большинство было склонно объяснять это назначение тем, что князь был известен императрице как член так называемого Татьянинского комитета[148] и Комитета помощи русским военнопленным в Германии.

В первом из двух этих комитетов, созданном для оказания помощи семьям лиц, пострадавших от войны, председательствовала любимая дочь императора великая княжна Татьяна; второй возглавляла сама императрица.

Общественное мнение выражало изумление по поводу вручения столь ответственного поста такому малоопытному человеку, никогда не имевшему связей в думских кругах и отставшему от административной работы; признавалось, впрочем, что в пользу нового премьера свидетельствует его честность, доброжелательность и спокойный характер, соединенные с горячим патриотизмом и прекрасными гражданскими качествами. Многие были довольны уже тем, что пост председателя Совета министров не достался Протопопову. Вскоре после его назначения о Голицыне говорили, что он намерен использовать все свое влияние для замены Протопопова каким-либо другим лицом. Рассчитывали на то, что он сможет повлиять на императрицу, поскольку встречается с ней не только в качестве премьер-министра, но и как член вышеупомянутых комитетов. Об этом намерении он говорил мне лично, и у меня нет оснований предполагать, что в действительности он не стремился добиться его выполнения.

Другим весьма значимым событием стало назначение военным министром вместо Шуваева генерала Беляева. С августа 1916 года генерал Беляев был представителем русской армии при главной квартире короля Румынии Фердинанда. Когда советником Фердинанда Румынского был назначен генерал Сахаров, должность генерала Беляева была упразднена. Последним поручением, которое он выполнял в прежнем качестве, стал его приезд в декабре 1916 года в Ставку на совещание главнокомандующих, где он представлял генерала Сахарова. Перед войной и во время мобилизации он служил одним из заместителей начальника Генерального штаба и имел какое-то отношение к составлению так называемых «большой» и «малой» программ увеличения численности армий. Великолепные результаты мобилизации обеспечили ему репутацию талантливого кабинетного работника. Благодаря этому уже в ноябре 1915 года ходили упорные слухи относительно того, что в случае ухода с поста военного министра генерала Поливанова его преемником будет назначен Беляев и что тогдашний председатель Совета министров И. Л. Горемыкин, естественно, эту идею одобряет.

Совершенно случайно я приехал в Петроград примерно в середине ноября 1915 года и задержался в городе на два дня – за всю войну вплоть до декабря 1916 года это было мое единственное посещение столицы. Будучи лично близко знаком с И. Л. Горемыкиным, я счел необходимым посетить его и просветить насчет того, что представляет собой генерал Беляев как солдат и администратор. Я, помнится, высоко оценив добросовестную работу Беляева, связанную с проведением мобилизации, сравнил тогда его назначение на пост военного министра с назначением министром финансов очень опытного бухгалтера, вполне овладевшего правилами ведения учетных книг, но совершенно невежественного во всем, что касается финансовой науки. Я не мог не отдать должное тщательности и аккуратности, которые отличали необыкновенно методичную работу генерала Беляева, и его всестороннее знание правил кабинетной управленческой деятельности. Одновременно я указал на многие недостатки генерала, которые делали его неподходящим кандидатом на столь высокий пост. Кроме того, он не пользовался авторитетом у армейских начальников. В декабре 1916 года во время его посещения Ставки возник вопрос о его дальнейшей службе. Сам он просил о назначении на строевую должность, рассчитывая получить командование армейским корпусом. Поскольку он не имел серьезного опыта командования войсками в боевой обстановке, я считал, что будет вполне достаточно назначить его начальником пехотной дивизии. В этом смысле я и говорил о нем с императором. Его величество, прощаясь с Беляевым перед его отъездом в штаб-квартиру генерала Сахарова для доклада о совещании, сообщил ему о своем решении сделать его командиром дивизии. Примерно 1или 2 января, вскоре после того, как государь отбыл из Могилева, я получил от него телеграмму, в соответствии с которой генералу Беляеву следовало немедленно выехать в Петроград и явиться к императору. Сначала я не придал этой телеграмме никакого значения, и только по прошествии некоторого времени я неожиданно понял, что Беляев был вызван в связи с его назначением на какой-то административный пост. Тем не менее мне и в голову не могло прийти, что в Петрограде его назначат военным министром. Тут определенно чувствовалось влияние императрицы, которая была знакома с Беляевым по тем же комитетам, что и с князем Голицыным.

Не меньшее изумление в правительственных кругах Петрограда и у публики вызвал перерыв в работе Думы. Сам этот факт ввиду перемен в руководстве правительства мог бы считаться вполне естественным, если бы не упорное распространение слухов о будущей деятельности законодательных учреждений, об их отношениях с министром внутренних дел Протопоповым, целью которого было добиться в конце концов управления страной без вмешательства Думы или Государственного совета. Получив по телеграфу разрешение императора на свою поездку в Петроград, я по прибытии в столицу в первую очередь постарался договориться о встречах с такими людьми, как князь Голицын, новый министр путей сообщения Войновский-Кригер, министр земледелия Риттих[149] и военный министр Беляев.

Я посчитал, что терять время на разговоры с министром Протопоповым бессмысленно, а потому просто заехал к нему и оставил визитную карточку. Больше всего мне хотелось не спеша и без помех обсудить с министром иностранных дел H. H. Покровским[150] вопросы, связанные с приближающейся Межсоюзнической конференцией.

Пока пост председателя Совета министров занимал Трепов, предполагалось, что он же будет председательствовать и на конференции. Очевидно, теперь император собирался передать эти обязанности князю Голицыну. По крайней мере, сам князь рассказал мне, что он, пытаясь убедить его величество не назначать его премьер-министром, в качестве одного из аргументов выдвигал трудности, которые возникнут у него в связи с необходимостью председательствовать на Межсоюзнической конференции. Затронув в разговоре со мной эту тему, князь Голицын с готовностью согласился на назначение председателем конференции министра иностранных дел Покровского. Мы сошлись на том, что я доложу об этом императору. В разговоре князь Голицын объяснил мне, что вполне сознает опасность не только роспуска Государственной думы, но даже отсрочки открытия ее сессии, в особенности – на неопределенное время.

Вскоре по приезде в столицу я встретился с Покровским. В продолжительной беседе мы согласовали вопросы о подготовке конференции, его готовности председательствовать на ней и о созыве предварительного совещания для окончательного определения программы работ Межсоюзнической конференции. Во время встречи мы договорились, что с приветственной речью на открытии конференции перед ее участниками выступит Покровский. После него к собравшимся обращусь я с изложением причин созыва конференции и основополагающих принципов, которым должна следовать ее работа. Далее я должен был остановиться на необходимости более последовательного проведения на практике принципа, закрепленного в 1916 году на Парижской конференции. Мне следовало напомнить присутствующим о единстве наших общих интересов и о необходимости более равномерного распределения материальных ресурсов, имеющихся в распоряжении союзников, что способствовало бы достижению общей цели.

Я воспользовался беседой с Покровским для того, чтобы обсудить с ним вопрос о поляках и о славянских народах вообще. Дело в том, что князь Голицын сообщил мне о желании императора создать под своим председательством комиссию из видных политиков и высших чиновников гражданской администрации, деятельность которой должна была способствовать решению польского вопроса.

Не меньшую важность для славянского вопроса имело правильное отношение к чешской проблеме, которая, должен с сожалением признать, не получила верного решения, соответствовавшего пожеланиям Чешского национального комитета[151].

С одним из его членов М. Р. Штефаником[152] у меня уже состоялась подробная беседа, в ходе которой мы достигли полного взаимопонимания по основным аспектам чешской проблемы, и прежде всего – относительно первых конкретных шагов ее решения, главным из которых было создание добровольческих чешских воинских частей.

Не менее полезными оказались и мои встречи с министрами земледелия и путей сообщения. С последним мы определили основные направления деятельности генерала Кислякова, который в первую очередь должен был заниматься координацией работы внутренних железнодорожных линий с дорогами прифронтовой полосы. От министра земледелия я узнал о результатах его поездки по России и об успехе мер, направленных на увеличение подвоза зерна на железнодорожные станции и, что самое важное, к речным пристаням. Во всех хлебородных губерниях, где он побывал, губернские земства проявляли полную готовность к сотрудничеству. Сосредоточение запасов хлеба на речных пристанях гарантировало поставки продовольствия в армию, столицы и центры оборонной промышленности на весь период весенней распутицы и весенних полевых работ, то есть на то время, когда крестьяне перестают возить зерно на железные дороги. По словам министра, на нескольких станциях запасы зерна были столь велики, что уполномоченным Министерства земледелия пришлось распорядиться о прекращении его подвоза крестьянами ввиду недостатка крытых зернохранилищ, а также по причине нехватки железнодорожных вагонов для перевозки уже собранного на армейские склады. В общем, положение с закупкой зерна казалось весьма благополучным.

2днако в следующие месяцы обстановка сильно изменилась, причем исключительно по причинам природного характера. Необыкновенно сильные морозы, установившиеся в январе, пришлось испытать на себе и участникам Межсоюзнической конференции как во время их пребывания в Петрограде, так и при посещении наших фронтов. В феврале к морозам добавились метели, и в результате снежных заносов прекратилось всякое движение на некоторых железнодорожных линиях и в хлебородных районах.

В тот день, когда я оставил у Протопопова свою визитную карточку, адъютант Арнгольд доложил мне, что по телефону от имени министра получено сообщение с просьбой сообщить, в какое время я могу его принять. У меня не имелось никаких причин для отказа от такой встречи. Более того, мне было очень интересно узнать, почему Протопопову пришлось в отношении меня сменить гнев на милость и просить о свидании, которое, как мне казалось, должно было носить характер делового разговора. Встреча произошла на следующий день в номере гостиницы «Астория», в которой я тогда остановился. В начале войны про «Асторию», выстроенную на Исаакиевской площади напротив германского посольства, ходили самые разные слухи. Было установлено, что строительство гостиницы велось с привлечением германского капитала, а управляли ей германские представители, которые, возможно, попутно занимались шпионажем. Тогда существовало расхожее мнение, что всякий германский подданный и любой представитель германских интересов, будучи за границей, просто обязан помогать германскому Генеральному штабу в получении информации обо всем, что происходит в сопредельных странах, причем не важно, живут ли в них друзья Германии или ее вероятные противники. Вследствие этого гостиница была реквизирована, и управление ею было поручено русским офицерам запаса. Она была специально отведена для размещения военнослужащих, прибывших с фронта по служебным надобностям или в короткий отпуск. Большинство постояльцев гостиницы составляли приезжие из армий или из-за границы и живущие в Петрограде дипломаты.

Я принял Протопопова с расчетом предоставить ему возможность высказать все, что он сочтет нужным. Добиться этого оказалось совсем просто, поскольку приблизительно за два с половиной часа нашей беседы говорил почти исключительно он один. Незадолго до нашей встречи кто-то рассказал мне со слов самого Протопопова, что он надеется без особых хлопот привлечь меня на свою сторону и, может быть, даже сделать своим человеком. Что хотел сказать этим Протопопов, мне не объяснили. Однако если его слова передали мне правильно, то было резонно предположить, что он надеялся убедить меня в правильности курса своей внутренней и, возможно, внешней политики. В ходе двухчасового разговора он не касался вопросов военной и иностранной политики. Следует еще упомянуть, что он не был в числе участников Межсоюзнической конференции. Если бы данные вопросы его действительно сильно интересовали, Протопопов мог без особого труда попросить императора назначить его одним из ее делегатов. Насколько мне известно, никаких попыток в этом направлении он не предпринимал.

Вкратце его политическая программа состояла в следующем. По его выражению, правительство должно было во внутренней политике делать ставку на промышленные центры, но не на те, где «вложенный рубль приносит рубль прибыли», а на такие, в которых «прибыль составляет копейку на копейку». В ответ на это я бросил: «Опираться на лавочников!» Он ожидал, что в ближайшем будущем Государственная дума выступит с осуждением его внутренней политики, и единственное, что можно будет предпринять в этой ситуации, – это перенести открытие ее сессии. Тем не менее Протопопов считал, что, ввиду обнародования императорского указа о созыве Думы, назначенный срок начала ее работы следует соблюсти. Далее необходимо будет Думу распустить и назначить новые выборы, для чего, по его мнению, потребовалось бы по крайней мере шесть месяцев.

Выслушав эту столь радикальную программу, я ответил достаточно раздраженно, заявив, что он идет va banque, и поинтересовался, кто дал ему право вести такую игру и гарантировал, что страна будет безропотно ждать новых выборов или возобновления работы Думы. Как видно, мое замечание застало Протопопова врасплох. Министр перебил меня, не дав договорить, и сказал, что вполне со мной согласен и действительно играет va banque, причем надеется «этот банк сорвать». Я спросил, вполне ли он сознает, что стоит на кону в затеянной им игре. Тогда Протопопов, сообразив, вероятно, что зашел слишком далеко, пошел на попятный и снова прервал меня: «Согласен; как видно, мне следует еще раз серьезно все обдумать». Прощаясь, среди прочих любезностей, на которые он не скупился, Протопопов выразил надежду, что наша беседа не станет последней; напомнив, что мы встречались с ним в юности, он сказал, что со временем мы должны понять друг друга. На деле же наш долгий разговор оказался первым и последним. Во время моего следующего посещения столицы он больше не искал случая побеседовать со мной. Методы проведения внутренней политики, которых придерживался Протопопов, были достаточно решительны, но в то же время и слишком рискованны, что, по всей видимости, он и сам отчетливо понимал. Мне же они показались настолько знаменательными, что я счел долгом при первой же встрече с императором возможно более полно рассказать ему о своей беседе с министром внутренних дел. От себя я добавил, что Протопопов обязан понимать – играя va banque, он ставит на кон интересы короны, судьбу династии и самое существование России; возможно по-разному оценивать моральные качества этого министра, но нет и не может быть двух мнений относительно масштабов его легкомыслия, если он считает допустимым играть в азартные игры в вопросах государственной важности. Очевидно, император был чрезвычайно удивлен услышанным. Его величество тем не менее не выразил никаких сомнений в том, что касается точности моего отчета о нашем разговоре, и не счел необходимым пригласить Протопопова к себе, чтобы в его присутствии убедиться в истинности рассказанного мной.

Закончив свои дела в Петрограде, я поспешил вернуться в Ставку, предварительно заехав в Царское Село для личного доклада императору. Там я узнал, что цесаревич по состоянию здоровья должен не вставать с постели, в связи с чем возвращение в Могилев откладывается. Во время разговора со мной его величество спросил, имеется ли безусловная необходимость его присутствия в Ставке. Когда я ответил, что он уже утвердил планы работ на зиму и что нет никаких оснований ожидать сколько-нибудь серьезных военных событий, император сказал: «Если мое присутствие в Ставке необходимо, сообщите мне». Потом добавил: «Если я не приеду в Ставку, то во всяком случае могу рассчитывать встретиться с вами, когда вы приедете в Петроград на Межсоюзническую конференцию».

Вскоре после возвращения в Могилев я получил телеграмму от генерала Рузского, сообщавшего, что он уполномочил командующего 12-й армией генерала Радко-Дмитриева начать наступление местного значения к югу от озера Бабит[153].

Эта телеграмма меня сильно удивила. Вместе с генералами Клембовским и Лукомским я внимательно изучил протоколы совещания главнокомандующих. По ним выходило, что локальные наступления на разных наших фронтах предполагалось начинать только в том случае, если наши союзники со своей стороны перейдут к активным боевым действиям в январе или феврале; при этом мы должны по возможности откладывать начало своих операций. Следовательно, независимое наступление 12-й армии было совершенно незапланированным. На первый взгляд казалось, что было бы вполне естественно напомнить генералу Рузскому о решении совещания и приказать ему отменить наступление, которое, как видно, еще не началось. Мне, однако, приходилось брать в расчет и соображения совершенно другого порядка. Несколько раз за последние десять месяцев в различных пунктах боевых позиций Северного фронта проводилась подготовка к началу наступлений, которые во всех случаях, за одним только исключением, были потом отменены. В связи с этим не было сомнений, что очередной приказ об отмене наступательной операции весьма отрицательно скажется на моральном состоянии всех частей этого фронта. С другой стороны, вся имеющаяся у нас информация позволяла серьезно надеяться, что предложенное наступление на Рижском выступе окажется успешным. Разумеется, мы могли бы отсрочить его до момента начала предполагаемого наступления союзников. Однако в таком случае приходилось учитывать возможность того, что о наступлении, отложенном и все же начатом в более поздний срок, станет известно германцам, тогда как главные надежды на успех генерала Радко-Дмитриева были связаны именно со внезапностью операции. Именно по этой причине информация о предполагаемом наступлении поступила от главнокомандующего Северным фронтом только накануне ее фактического начала. Было бы полезно запросить генерала Рузского о причинах отдачи им приказа, находящегося в явном противоречии с решениями совещания. Но такой запрос, стань он известен пускай только ограниченному кругу старших чинов, ответственных за проведение наступления 12-й армии, мог быть понят ими в том смысле, что Ставка не одобряет решения о проведении зимнего наступления. А это, в свою очередь, могло отрицательно повлиять на настроение главных начальников, что негативно сказалось бы на действиях их младших подчиненных и войск вообще.

Я так подробно остановился на этом эпизоде для того, чтобы показать, какими сложными соображениями приходилось руководствоваться при отдаче распоряжений о проведении боевых операций. Это было особенно справедливо в тех случаях, когда отданные приказы касались не только действий воинских частей, но также влияли на психологический настрой старших начальников, который эти люди невольно, можно сказать – механически, передавали потом войскам, находившимся под их командой. Этот эффект во все времена самым серьезным образом влиял и впредь будет влиять на ход военных действий. Никакое усовершенствование механических устройств, используемых государствами для взаимного истребления, не может принизить важности морального состояния солдат и того действия, которое оно производит на боеспособность войск. Нельзя забывать, что любые механические средства уничтожения, применяемые в битве, приводятся в действие живыми людьми, которые подвержены влиянию различных психологических факторов. В ближайшем будущем мне не довелось встретиться с генералом Рузским, и мне по сей день неизвестно, под каким предлогом (или, возможно, только по недомыслию) он в начале января санкционировал операцию, предпринятую генералом Радко-Дмитриевым. Это наступление, явившееся для германцев полной неожиданностью, поначалу дало хорошие результаты. Были захвачены вражеские позиции, пленные, пулеметы и целые батареи легкой и тяжелой артиллерии. Тактическая оборона Рижского участка усилилась благодаря захвату ближайшего к Риге выступа германских оборонительных линий, который глубоко вклинивался в наши позиции к югу от озера Бабит на левом берегу реки Аа[154].

Однако через несколько дней наши успехи закончились, а в нескольких местах наши части оставили ранее захваченную третью линию германских позиций. Это было вполне объяснимо по следующим причинам. Во-первых, при рытье новых окопов или при переделке для обороны старых германских траншей промерзшая земля плохо поддавалась усилиям наших солдат. Вдобавок та же замерзшая земля затрудняла разрушение германских оборонительных сооружений. Как следствие, противник в результате успешных контратак вновь занимал хорошо укрепленные траншеи, удобные для отражения наших следующих штурмов. Другая причина трудностей, с которыми столкнулась при наступлении 12-я армия, состояла в том, что на всех европейских фронтах наблюдалось полное спокойствие. Это позволило германцам, не опасавшимся ослабления резервов других своих фронтов, перебросить под Ригу столько подкреплений, сколько они сочли необходимым. Если бы эта операция была предпринята одновременно с наступлением на других русских фронтах и на фронтах союзников, то возникла бы значительная вероятность дальнейшего развития наших первых успехов. Вышеупомянутые причины не были в достаточной степени известны или подобающим образом оценены читающей публикой, в число которой входили и те, кто занимался формированием общественного мнения в Петрограде. Согласно слухам, которые ползли по городу и были якобы основаны на рассказах раненых, привезенных с Рижского фронта, был момент, когда наши войска взяли Митаву[155], но неизвестно почему получили приказ отступить.

Когда впоследствии подтвердилось, что наши войска продвинулись вперед всего на несколько километров и далеко не дошли до Митавы, начали требовать объяснений, почему наши успехи не получили необходимого развития. По Петрограду ходили абсурдные слухи о том, что императрица Александра лично, без ведома Ставки и генерала Рузского, по телеграфу приказала прекратить наступление русских войск в направлении Митавы. Чтобы допустить возможность подобных действий с ее стороны, надо было вовсе не иметь представления ни о принципиальности русских людей, ни о порядках в армии, ни, наконец, о формальностях, которые императрица строго соблюдала при общении с лицами, не входившими в ее непосредственное окружение.

Этот показывает, до какой степени общественное мнение было склонно приписывать императрице совершение любых действий, способных повредить успеху наших военных операций. В данном случае, однако, можно допустить, что распространение ложных слухов было умышленным и злонамеренным. В этой связи мне вспоминается один случай. Кто-то, узнавший, что императрица возглавляет некий комитет, оказывающий помощь каким-то военнопленным, напрямую обратился к ее величеству с прошением обратить внимание на тяжелые условия, в которых в некоторых случаях живут и работают пленные германцы. Если не ошибаюсь, дело шло о германских военнопленных, работавших на строительстве и поддержании в исправном состоянии Мурманской железной дороги. Ознакомившись по докладу своего личного секретаря графа Ростовцева[156] с содержанием ходатайства, императрица убедилась, что дело это ее ни в коей мере не касается, поскольку она председательствует в комитете, занимающемся исключительно делами русских военнопленных в Германии.

Поэтому она велела Ростовцеву переслать прошение в соответствующий отдел административного управления Генерального штаба, занимавшийся делами военнопленных – подданных воюющих с нами государств.

Вскоре после этого в газетах появились назойливые заметки, сообщавшие людям о некоем заступничестве за германских военнопленных, исходившем от секретаря императрицы. Эти публикации создавали впечатление, что императрица сильно озабочена участью пленных германцев и даже использует для их защиты свое влияние. Через короткое время были опубликованы объяснения и опровержения, но их постигла судьба большинства подобных документов. Их вообще мало кто читает, и менее всего – те, кто ранее был знаком с опровергаемыми материалами. Внимательное изучение дела не внесло окончательной ясности в вопрос, появились ли исходные заметки в результате недоразумения или были опубликованы намеренно с целью дальнейшей дискредитации супруги императора. Но, вольно или невольно, эти и другие подобные публикации делали свое дело. По всему миру упорно циркулировали слухи о том, что императрица симпатизирует Германии, и приводились тому доказательства. Зная о том, что в разговорах с императором я часто касаюсь вопросов внутренней политики, многие люди, в частности – министр двора граф Фредерикс, советовали мне лично встретиться с императрицей и при ее посредничестве добиться принятия некоторых решений. В то же время мне было известно, что некоторые лица, среди которых были и хорошие знакомые императрицы, уже пытались заводить с ней разговор о политических делах, но – без всякого успеха. С моей стороны было бы большой самонадеянностью рассчитывать, что я, человек лично ей совершенно неизвестный, смогу добиться результата там, где было отказано людям, которых близкое знакомство с императрицей ставило вне всяких подозрений. К тому же это потребовало бы нескольких продолжительных приватных бесед с ее величеством, от которых я не мог ожидать каких-либо определенных результатов. Более того, вполне возможен был и вовсе нежелательный исход моих действий при условии, что о них станет известно. Не видя никаких изменений во внутренней политике, город, естественно, заговорит о моих постоянных визитах к императрице и истолкует их не иначе, как свидетельство ее стремления распространить свое влияние на вопросы ведения войны, или, того хуже, решит, что я хочу вовлечь ее в круги высшей военной иерархии. Эти слухи, не поддающиеся опровержению, без сомнения, проникнут в войска действующей армии, и последствия их распространения могут оказаться крайне вредными. Таким образом, я был обязан защищать не свой личный престиж и репутацию, но престиж человека, наделенного властью, который, пускай только временно, занимает пост начальника штаба Верховного главнокомандующего. В действительности слухи, появления которых я опасался, вошли бы в прямое противоречие с теми абсурдными россказнями, которые со многими вариациями единым хором повторялись не только в петроградских гостиных, но, что вполне возможно, и в комнатах прислуги. Рассказывали, например, что однажды во время моего доклада его величеству в его кабинет вошла императрица, в результате чего я прервал свой доклад. Тогда государь сказал мне, что у него нет секретов от императрицы; на это замечание я будто бы ответил царю, что у меня, напротив, такие секреты имеются. В этой сплетне не было не то что «огня», но даже и «дыма» из известной поговорки, поскольку за весь срок моего пребывания на посту начальника штаба императрица ни разу не присутствовала во время моих докладов царю, не считая бесед за столом. Сам я только один раз встречался с императрицей и имел с ней приватную беседу. Это произошло в тот день, когда император давал в Царском Селе обед членам делегаций, съехавшихся на Межсоюзническую конференцию. В том разговоре, помимо обыкновенных банальностей, мне пришлось достаточно долго и подробно говорить с императрицей на тему, касающуюся конкретных прошений, подаваемых на высочайшее имя. В большинстве случаев содержащиеся в них просьбы носили такой характер, что их выполнение его величеством могло идти вразрез с законом или, что еще хуже, наносило бы ущерб интересам других людей или, как это часто бывало, целых групп людей. Благорасположение, проявленное таким образом, удовлетворяя одних лиц, одновременно либо создавало прецедент нарушения существующих законов, либо наносило ущерб интересам больших групп сторонних людей. Просители, чьи ходатайства выполнялись, оставались иногда вполне довольны; иные рассматривали милости всего лишь как восстановление справедливости. Другие быстро забывают о полученных выгодах и в разговорах избегают упоминать о них, а иногда даже скрывают и сам факт оказанного им предпочтения, и имя своего благодетеля. Напротив, те, чьи интересы были принесены в жертву другим лицам, помнят об этом длительное время, а иногда и до самой своей смерти.

Более того, эти люди не стесняются разглашать имена лиц, «повинных» в том, что их обошли монаршей милостью. Помнится, я еще сказал, что они бывают склонны даже детям и внукам своим наказать, чтобы те не забывали, кто совершил в отношении их предков ту или иную несправедливость. Таким образом, расплатой за благодеяние, оказанное одному человеку, становится образование целой группы недовольных. Разумеется, всегда предпочтительнее удовлетворить поданное прошение, нежели его отвергнуть, но при этом никогда не следует упускать из виду возможные последствия, сколь бы незначительными ни казались допущенные при этом нарушения. В тот раз мне удалось доказать императрице свою правоту, внушив ей, что, хотя она и вольна облагодетельствовать кого угодно, не следует удовлетворять ходатайства, идущие вразрез с законом.