КалейдоскопЪ

РЕВОЛЮЦИЯ. ОТРЕЧЕНИЕ ИМПЕРАТОРА

Накануне своего отъезда я в последний раз побывал с докладом у императора, выяснив во время этого посещения, когда он намерен возвратиться в Ставку. Я проинформировал государя о телеграмме, полученной мной от генерала Алексеева, в которой сообщалось о его намерении прибыть в Могилев примерно 5 марта. Царь не имел сведений о течении болезни Алексеева и выразил удивление, усомнившись в том, что генерал достаточно оправился, чтобы вновь вернуться к напряженным занятиям, однажды уже подорвавшим его здоровье. Я мог успокоить его величество, так как некоторое время назад получил подробный доклад о состоянии здоровья генерала Алексеева.

Узнав от императора, что он предполагает прибыть в Ставку 7 марта, я сказал, что его величество, скорее всего, еще застанет меня там, так как мне потребуется несколько дней для передачи Алексееву дел и для того, чтобы обсудить с ним текущее положение. Думаю, однако, император не был уверен в том, что сможет в назначенный день выехать из Царского Села, поскольку он, прощаясь, поблагодарил меня за проделанную совместно с ним работу. Когда я покидал Петроград, мне и в голову не могло прийти, что не пройдет и двух недель, как город станет ареной событий, которые приобретут всемирное значение. В день моего приезда вернулся в Могилев и генерал Алексеев. Сильно загоревший под южным солнцем, он не производил впечатление человека, который всего несколько месяцев назад находился на волосок от смерти. Несмотря на то, что официальная встреча Алексеева была отменена, вокзальная платформа была переполнена коллегами и подчиненными генерала, пришедшими его приветствовать. Это показывало, какой любовью и уважением пользовался генерал Алексеев среди всех, кто его окружал. Мне известно, что в то время, пока он был в Крыму, находились люди, утверждавшие, будто некоторые из моих действий указывают на желание подорвать его авторитет и утвердиться на своем временном посту. Эти лица, доказывая, что я недостаточно считаюсь с мнением Алексеева и делаю все по-своему, старались создать вокруг меня атмосферу недоверия и отчужденности. В доказательство приводили такой случай. Генерал попросил меня получить у императора разрешение продлить его отпуск на две недели для завершения предписанного врачами курса лечения, а я – по собственному почину – предложил царю увеличить этот срок до целого месяца. Разумеется, эти люди не знали, что одновременно с этим я писал Алексееву – ничто, кроме состояния здоровья, не может помешать ему возвратиться в Ставку не только раньше увеличенного по моей инициативе срока, но даже раньше испрашиваемых им самим двух недель. Я не знаю, повлиял ли как-то этот инцидент на Алексеева, но, так или иначе, нам оказалось достаточно короткого разговора, чтобы совершенно устранить любые подозрения, которые могли возникнуть у него под влиянием упомянутых слухов.

За два дня я изложил Алексееву все свои соображения, после чего мы расстались не менее дружелюбно, чем когда-либо прежде. После этого я по телеграфу доложил царю, что полностью сдал дела и прошу позволения отправиться к месту своей постоянной службы. Немедленно вслед за тем поступило известие, что дата отъезда его величества до сих пор не установлена. В тот же день я получил от государя санкцию на возвращение в Особую армию. Фактически царь прибыл в Могилев менее чем через двадцать четыре часа после моего отъезда. Во время последней аудиенции я испросил у императора трехнедельный отпуск, поскольку личные дела требовали моего присутствия на Северном Кавказе. Давая разрешение, император предполагал, вероятно, что я поеду туда прямо из Ставки, но это не входило в мои намерения. Я предпочел сначала заехать на две недели в свою армию, чтобы проверить, как выполняются отданные мной в начале ноября приказы, и до начала отпуска сделать новые распоряжения. Когда меня вызвали из Луцка в Ставку, я как раз собирался уехать на Кавказ. Теперь я ехал через Киев и, во время стоянки своего поезда, посчитал своей обязанностью нанести визит вдовствующей императрице Марии Федоровне, поскольку все последнее время был непосредственно связан с ее сыном. По телефону мне было сказано, что ее величество может принять меня в полдень. Мария Федоровна по-прежнему оставалась во главе ведомства Красного Креста, интересовалась делами всех его департаментов и лично управляла работой. Естественно, разговор с ней велся в основном вокруг этих предметов. О зловещих событиях последнего времени, волновавших всю Россию, и о внутреннем положении страны она упоминала только мельком; я же, со своей стороны, предпочитал не касаться их вовсе. Потом я посетил состоявшего в свите ее величества князя Шервашидзе, вместе с которым отправился на завтрак к императрице. Стол был накрыт на четыре персоны. Очевидно, князь Шервашидзе и demoiselle d'boneur[179] императрицы – княгиня Кутузова были обычными сотрапезниками ее величества.

На следующий день я приехал в Луцк и сразу же приступил к привычным обязанностям. На второй или третий день я начал выезжать в армейские корпуса и на позиции, чтобы в первых числах марта освободиться и отправиться в отпуск. Вмешательство судьбы изменило мои планы. События, назревавшие в Петрограде, вынудили меня отказаться от мысли уехать даже на короткое время.

Первые сведения о происшедших в Петрограде беспорядках и кровопролитии на улицах были получены из телеграммы, посланной мне генералом Брусиловым. Это сообщение, однако, было сформулировано весьма неопределенно несмотря на то, что в нем упоминалось о кровопролитии. Мой начальник штаба генерал-майор Алексеев принес мне телеграмму прямо от аппарата. Он убедил меня переговорить по прямому проводу с начальником штаба фронта генералом Сухомлиным[180], чтобы просить его связаться с генералом Брусиловым и посоветовать ему не оглашать полученную информацию, которая может вызвать волнения в войсках, пока положение не прояснится.

Следовало дождаться получения более определенных сведений. Я согласился с Алексеевым, что в подобных случаях самое худшее – это дать пищу для сомнений. Во время разговора по аппарату Сухомлин спросил меня, останусь ли я при своем мнении, если будут получены гораздо более тревожные новости. Я ответил, что в таком случае их придется обнародовать, поскольку правда рано или поздно все равно выйдет наружу. Час спустя пришло распоряжение задержать распространение телеграммы ввиду того, что взамен нее будет прислана другая, содержащая ясную информацию из Ставки.

Эту телеграмму мне принесли среди ночи. В ней сообщалось, что император отрекся от престола за себя и за сына, а право на трон переходит к его брату Михаилу. Как бы ни были тревожны слухи, передававшиеся в частных переговорах между штабом армии и штаб-квартирой фронта, ничто не предвещало столь радикального поворота событий. Я немедленно распорядился пригласить ко мне утром всех командиров армейских корпусов. К полудню они собрались, чтобы я мог распорядиться на предмет того, как следует сообщить эту новость своим солдатам прежде, чем они сами все узнают из неофициальных источников. Мы должны были сделать так, чтобы войска получили это известие непосредственно от своих начальников, которые могли бы объяснить, что отречение есть акт высочайшей воли монарха, которой мы по присяге обязаны повиноваться. Однако перед самым прибытием командиров корпусов была получена телеграмма с указанием задержать обнародование царского манифеста об отречении. Сразу же возникли надежды, что дела, возможно, приняли другой оборот. Тем не менее, пока начальники корпусов все еще оставались у меня, кусками были принесены телеграфные ленты, из которых мы узнали о новом развитии событий – увы, не совсем таком, на которое мы рассчитывали. Следующая телеграмма сообщала об отказе великого князя Михаила Александровича стать преемником своего брата раньше, чем на Учредительном собрании будет выражена воля народа. В телеграмме говорилось о скорой присылке текста присяги на верность Российскому государству и Временному правительству.

Сделав дополнительные распоряжения, я отпустил корпусных командиров, чтобы они могли в тот же день собрать своих подчиненных и подготовиться к выезду в те полки, где могли превратно понять случившееся. Что касается принятия присяги, то приходилось дожидаться получения нового текста.

Были приняты надлежащие предосторожности; все офицеры, от старших начальников до самых молодых, живейшим образом участвовали в разъяснении нижним чинам сущности происшедших событий. Благодаря этому неожиданные известия и принесение новой присяги нигде во всей Особой армии не сопровождались беспорядками и не потребовали применения крайних мер. Исключениями стали один армейский и один гвардейский полки, где для объяснения солдатам создавшегося положения потребовались дополнительные усилия. В первом случае некий агитатор убеждал людей, что им не следует присягать под знаменем, на котором сохранился вензель отрекшегося монарха, или произносить слова клятвы, в которой встречается слово «государство», связанное со словами «государь» или «царь». (По-русски слова «государство» и «государь» имеют общее происхождение.) Это лишний раз показывает, в какой громадной степени в сознании русских людей исторически связаны понятия государства и монархии. С древнейших времен русский народ не думал о своей родине иначе, как о державе, во главе которой стоит самодержец. Однако этим солдатам было объяснено, что и в наше время даже республиканская Франция сохраняет название государства.

В другом случае возникла прямо противоположная проблема. В одном из гвардейских пехотных полков люди отказались спарывать со своих погон вензеля Николая II. В обоих полках я распорядился, чтобы те, кто не желал принимать присягу, в церемонии не участвовали; те, кто захотел оставить на погонах вензеля императора, получили на это разрешение. К тому времени был получен манифест великого князя Михаила Александровича, в котором он объяснял причину своего отказа от престола. Было необходимо для сведения войск и населения распубликовать оба манифеста. Для этого я воспользовался типографскими бюллетенями, которые были вывешены во всех местах скопления народа. Свой приказ войскам я начал следующими словами: «Во исполнение Святой Воли Божией Милостью самодержца» и проч. и проч. В приказе я призывал всех брать пример с императора, который предпочел скорее отречься от престола, нежели допустить возникновение междоусобицы и неминуемое братоубийственное кровопролитие в момент, когда империя должна напрягать все свои силы для борьбы с внешним врагом. Далее я приказывал принять новую присягу и впредь служить Отечеству столь же преданно, как служили они, следуя присяге, которую приносили отрекшемуся ныне от престола царю.

До поры в войсках все шло гладко. Никаких особых беспорядков не возникло даже при получении знаменитого Приказа № 1 Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов[181].

Позднее пришло разъяснение нового военного министра А. И. Гучкова, где он утверждал, что действие этого приказа распространяется только на Петроградский гарнизон. Однако через некоторое время в войсках объявились агитаторы, внушавшие нижним чинам мысль о несправедливости такого ограниченного толкования приказа, который затрагивает интересы не только тех солдат, которые никогда не нюхали пороху и спокойно жили в столице. Одновременное объявление Временного правительства и Петроградского Совета о даровании всей России всех мыслимых свобод также сыграло свою роль. Я вынужден был считаться с совершившимися фактами и старался не выпустить из своих рук инициативу. В гарнизоне Луцка, состоявшем в основном из тыловых учреждений, начались митинги, созывавшиеся людьми, выбранными для этой цели из числа тыловиков. Постепенно к ним присоединились выборные от стоявших в окрестностях боевых частей. Нам не оставалось ничего другого, как также посылать туда своих солдат и офицеров, чтобы они направляли ход митингов в верном направлении. Кроме того, они старались проводить умных и сдержанных людей в круг лиц, уполномоченных выработать правила проведения подобных собраний. Сам я предпочитал появляться на митингах, только когда того требовали чрезвычайные обстоятельства, хотя уже имел случай говорить с толпой с паперти городского собора, куда я приехал, чтобы присутствовать на поминальной службе по погибшим в первые дни революции. Толпа состояла главным образом из солдат нестроевых частей. Я появился, когда собрание уже шло своим чередом. Один из ораторов упомянул меня – впрочем, довольно лестно. Это побудило меня вмешаться и обратиться к толпе.

Я имел полную возможность контролировать первые собрания делегатов, выбранных гарнизоном Луцка. Мне были представлены проекты положения о проведении митингов и правил избрания делегатов, в которые я внес некоторые изменения. Однако еще раньше я обнаружил там пункт, согласно которому эти положения могли вступить в действие не иначе как с моего согласия, а всякое решение о проведении митинга с участием военнослужащих армии приобретало законную силу только после утверждения мною. По одобрении проекта он был возвращен [назад] за моей подписью и с резолюцией на полях: «Утверждаю». Согласно этому положению через две недели был созван первый съезд офицерских и солдатских депутатов. Сам я к тому времени уже уехал из Луцка в Минск, чтобы принять командование войсками Западного фронта. Положение, окончательно принятое на этом собрании, было утверждено занявшим мое место генералом Балуевым. Характерно следующее: когда на съезд в первый раз явились гражданские лица, избранные от различных общественных организаций (эти люди работали для нужд армии), им было сказано, что их присутствие в собрании нежелательно, и они были вынуждены уйти. В самом начале работы съезда в Луцке – я в то время все еще оставался в городе – его участники избрали депутатов, которых предполагалось отправить в Петроград. Они должны были потребовать от Совета (рабочих и солдатских депутатов) прекратить вмешательство в вопросы, относящиеся к компетенции Временного правительства, которому армия присягала и которому солдаты верили. Позднее возобладала более осторожная точка зрения, и делегатам было поручено удостовериться, действительно ли Советы вмешиваются в работу правительства, или же это только слухи. Кроме того, их уполномочили задать Советам несколько вопросов – таких, например: «Верно ли, что Петроградский гарнизон до сих пор не присягнул на верность Временному правительству?» Совершенно ясно, что сразу после революции и некоторое время спустя Временное правительство пользовалось в армии большим авторитетом, чем Советы рабочих и солдат. Только значительно позднее официальные представители наших союзников в лице Альбера Тома, который при прежнем правительстве приезжал в Россию от имени Франции, Артура Гендерсона из Великобритании, бельгийца месье Вандервельде и американского сенатора Рута объявили, среди прочего, что приехали в первую очередь для того, чтобы приветствовать Советы. Лишь после этого начал постепенно расти авторитет исполнительных комитетов, а влияние Временного правительства – падать. Не следует забывать, что с самого начала революции между двумя этими институтами власти велась подспудная борьба, о которой мы знали только по слухам. Позднее началось соперничество, переросшее в открытую вражду, другими словами – борьба за власть. В конце концов Советы прибегли к силе, пусть разрушительной, однако реально ими контролируемой. Временное правительство также пыталось обратиться к силе, причем более действенной – к армии, но та оказалась не в состоянии оказать помощь тогда и там, где это потребовалось. Возможно, главная ошибка Временного правительства состояла в отказе от переезда в такое место, где власть не подвергалась бы давлению со стороны рабочих и солдатских толп.

Только значительно позднее нам стали известны подробности того, каким образом совершилась революция. Первые беспорядки возникли в Петрограде не столько в связи с объявлением о роспуске Думы, сколько из-за распространения слухов о возможности голода, который якобы угрожал Петрограду по причине недостаточности запасов муки на складах. Действительно, ввиду снежных заносов на юге России несколько эшелонов с хлебом задержались прибытием, а в Петрограде имели место определенные задержки с подвозом муки в хлебопекарни. Позднее было установлено, что в городе не было серьезных проблем со снабжением мукой. Однако в подобных случаях особую важность имеет не действительное положение, а то, что происходит в воображении простых людей. Исходя из этого агитаторы призвали народ на улицы и организовали демонстрации. Местные власти не решились подавить беспорядки силой оружия. Тем не менее часть гарнизона была выведена на улицы исключительно для того, что бы устрашить толпы, не применяя при этом оружия. Это тем не менее не остановило беспардонную деятельность агитаторов, подкупленных деньгами, происхождение которых по сию пору до конца не выяснено. При этом, вероятно, различные силы преследовали свои особые цели, но все они, не сговариваясь, действовали в одном направлении. Только какой-нибудь будущий историк сможет, наконец, установить настоящих виновников возникших тогда беспорядков.

25 февраля для усмирения толпы на улицы была отправлена [учебная] команда запасного батальона лейб-гвардии Волынского полка. Вечером того же дня, так и не применив оружия[182], солдаты вернулась в казармы, где без перерыва продолжался митинг.

По возвращении команда была встречена враждебно, и в результате последовавшей драки был убит офицер, ею командовавший. Случившееся дошло до слуха вожаков движения, и той же ночью Керенский и Чхеидзе отправились в казармы Волынского полка. Оба члена Государственной думы в зажигательных речах объясняли солдатам, что обратной дороги для них не существует – оставаясь верными царистскому режиму, они становятся ответственными за смерть офицера. В случае же, если они примкнут к революции, им будет гарантировано освобождение от ответственности за убийство. На следующий день Волынский полк без офицеров первым прибыл к зданию Государственной думы и отдал себя в распоряжение людей, вознамерившихся свергнуть правительство. 25 февраля в Могилеве уже были получены известия о беспорядках, начавшихся в Петрограде, и на следующий день император выехал в Царское Село, где находилось его семейство и наследник-цесаревич.

Возможно, этот шаг имел величайшее влияние на все последующие события. Поездка императора, вместо того чтобы занять всего одну ночь, продлилась двое суток. На целых два дня государь был отрезан от России и не имел никакой возможности связаться ни с правительством, ни с руководством армии. Очевидно, железнодорожники находились в тесной связи с зачинщиками революции и получили от них указания не допустить прибытия царского поезда в столицу. Были предприняты попытки доставить поезд в Петроград по нескольким дорогам, но повсюду утверждали, что линия занята. Будучи задержан на станции Бологое Николаевской железной дороги, поезд государя 28 февраля прибыл в Псков, где располагался штаб генерала Рузского. Соединившись по прямому проводу с председателем Думы Родзянкой, Рузский сообщил ему, что император согласен на издание указа, дарующего министерство, ответственное перед законодательными учреждениями. В ответ ему было сказано, что такой акт был бы достаточен одним или двумя днями ранее, но теперь события зашли уже так далеко, что страну может умиротворить только отречение императора. На следующий день из Думы в Псков для встречи с государем приехали член Государственного совета Гучков и депутат Думы Шульгин. Я уже говорил об этих лицах в предыдущих главах.

Зная, ради чего они явились, император встретил их, имея при себе заранее заготовленный манифест об отречении. В нем, однако, не было указано, что отречение распространяется также на права наследника. Государь спросил делегатов, могут ли они гарантировать спокойствие страны в случае его отказа от трона и убеждены ли, что дела после этого пойдут лучше, чем прежде. А. И. Гучков ответил на вопрос императора утвердительно. Во время разговора его величество осознал, что, отрекаясь от престола в пользу наследника, он лишает себя возможности в будущем находиться рядом с сыном. Поэтому он передумал и удалился к себе. Возвратясь, он вручил Гучкову измененный вариант текста манифеста, в котором он отрекался от трона в пользу своего брата Михаила[183].

Такой поворот стал неожиданностью для Гучкова и Шульгина, но они признали, что им не остается ничего другого, как принять манифест и отвезти его в столицу. В это время происходил обмен телеграммами между генералами – Алексеевым, Рузским и другими главнокомандующими фронтами. Генерал Брусилов, верный своим оппортунистическим взглядам, безоговорочно и как будто с одобрением принял происходящее за совершившийся факт. Генерал Эверт выступил, хотя и крайне неуверенно, против отречения. Генерал Сахаров, в первой части телеграммы заявивший о своей верности императору, тем не менее в конце ее фактически признал отречение. Великий князь Николай Николаевич сообщил, что усматривает в событиях волю Всемогущего, и просил царя принять случившееся как предначертание Божественного Провидения. Насколько известно, генерал Рузский, находившийся в Пскове рядом с императором, поддерживал его в решении отречься от престола. Позднее рассказывали, что, когда обо всем этом было сообщено императрице Александре Федоровне, она сначала отказывалась верить, что подобное вообще возможно. После отречения в разговоре с Гучковым и Шульгиным император спросил, могут ли они обещать ему и его семье безопасность и гарантировать право в ближайшем будущем, еще до окончания войны, покинуть Россию и выехать в одно из нейтральных королевств. На оба вопроса государь получил утвердительный ответ, позднее подтвержденный Временным правительством. Однако, как теперь стало известно, некоторые непоименованные члены рабочего и солдатского Совета объявили, что не считают себя связанными этими обещаниями. В тот же день император возвратился на собственном поезде в Ставку и принял обычный доклад генерала Алексеева о положении в армии, ожидая вновь назначенного Верховным главнокомандующим великого князя Николая Николаевича. На следующий день генерал Алексеев был принужден просить государя отказаться от принятия докладов. Его величество пожелал обойти штаб, чтобы распрощаться с офицерами, которые помогали ему в работе на посту Верховного главнокомандующего. Все были поражены спокойствием и самообладанием, которые проявил при этом император. Можно было подумать, что он прощается просто ввиду естественного окончания совместной работы, а не как отрекшийся от престола монарх. Напротив, его появление вызвало всплеск эмоций у всех, кто присутствовал в Ставке в те исторические часы. Всякий раз, когда у государя появлялась возможность поговорить со служащими Главной квартиры, он просил их служить России столь же преданно, как они служили под его началом. Чтобы попрощаться с августейшим сыном, из Киева в Могилев приехала вдовствующая императрица. Разумеется, свидетелей их свидания нет, однако, [надо полагать], даже в случае, если бы они встретились в присутствии своих ближайших друзей, никто не мог бы подумать, что сцена происходит в совершенно исключительных и столь печальных обстоятельствах.

Все это время в Петрограде волны революции вздымались все выше и выше. Люди, входившие в состав парламента и в спешке организовавшие под председательством Родзянки так называемый Исполнительный комитет Государственной думы[184], ошиблись, рассчитывая, что отречение императора поможет успокоить события.

Их надежды не оправдались. Уверенность этим деятелям придавала незначительность произошедшего до поры кровопролития, несмотря на то что одна только кровь и могла дать тогда разрядку пробудившимся страстям. Подавляемое возбуждение населения стремилось отыскать иной выход. Но лозунг людей, направлявших переворот, оставался тем же, что и всегда – «революция развивается». Этот лозунг не был отставлен даже после того, как революция, казалось, достигла уже всех мыслимых результатов. Ни общественное мнение, ни пресса, ни правительства наших союзников не осознали опасности, угрожающей боеспособности русской армии в условиях развивающегося в стране революционного движения. Все, словно находясь под гипнозом, проводили параллели между русской и Великой французской революциями. Особое внимание уделялось успехам французского оружия в послереволюционный период. Подобное сравнение было простительно для простолюдинов, которые либо вовсе не были знакомы с данным вопросом, либо не удосужились разобраться в нем более основательно. Они забывали, что во Франции после революции войны явились результатом самой французской революции. Борьба велась для защиты революции, против покушений на нее, предпринятых соседними державами. В России имел место случай прямо противоположный, поскольку революция явно произошла в результате войны. Всевозможные агитаторы, некоторые – искренне, другие – за деньги, заплаченные врагами России, убеждали солдат, что от продолжения войны ждать ничего хорошего нельзя. Главное, твердили они, прекратить бойню, чтобы народ мог быстрее воспользоваться плодами революции. Напротив, когда французские революционные войска на полях Вальми и Жемаппа одерживали победы над армиями западных держав, это происходило только потому, что западные соседи Франции дали ей целых два года, чтобы постепенно привести армию в порядок в смысле организации и военной подготовки.

Следует признать, что в первые дни русской революции все слои российского общества встретили ее с огромным облегчением. Принимая во внимание, что coup d'etat оказался почти бескровным – в Москве, например, жертв не было вовсе, – люди решили, что новый порядок утвердится без затруднений. Все верили в здравомыслие русского народа. Удовлетворение, с которым была встречена революция, легко объяснимо тем, что связанные с ней ожидания относились в основном к изменениям в порядке внутреннего управления. С такой же эйфорией отнеслась к событиям в России и пресса государств Согласия. Причина этого мне ясна не вполне. Через несколько дней после переворота журналисты союзников могли бы уже познакомиться с печатными изданиями противника, которые также были преисполнены радости. Очевидно, что одна из сторон должна была ошибаться.

Новости из Петрограда доходили до нас с опозданием на сутки, а иногда и на двое. Только 15 марта мы получили газеты, в которых сообщалось, что бесчинствующие толпы врываются в дома всех сколько-нибудь известных деятелей старого режима; этих лиц подвергают заключению в стенах Петропавловской крепости. Среди заключенных таким образом оказались прекрасно известные мне люди, ничем не запятнавшие свое доброе имя, причем многие из них уже в очень преклонных летах. В Луцк тогда приехала моя жена, собиравшаяся сопровождать меня в поездке на Кавказ. Для этого она получила освобождение от работы во фронтовом отряде первой помощи, принадлежавшем армейскому корпусу генерала Корнилова. Именно жена первая высказала мысль написать императору с просьбой использовать свое влияние для облегчения положения людей, заключенных в крепость, которым угрожала теперь опасность стать жертвой безответственных толп. Я согласился с ней и примерно 3 марта отправил офицера с письмом к генералу Алексееву. Спустя три дня посланный мной вернулся, привезя ответное письмо генерала Алексеева. В нем Алексеев с сожалением писал мне, что не имеет никакой возможности облегчить положение лиц, содержащихся в крепостях. Еще раньше в ответ на направленное императору письмо я получил от его величества телеграмму: «Сердечно тронут; благодарю вас» (см. Приложение 2).