КалейдоскопЪ

ПЕРВЫЕ РЕЗУЛЬТАТЫ РЕВОЛЮЦИИ

Между 12 и 23 марта события в Петрограде развивались с необыкновенной быстротой. Еще прежде, чем пришел ответ генерала Алексеева и телеграмма царя, стало ясно, что император бессилен повлиять на Временное правительство несмотря на то, что председателем Совета министров был князь Львов, назначенный на этот пост самим государем.

Вскоре поступило известие, что три члена Думы, принадлежавшие к ее крайне левому крылу, прибыли в Могилев, чтобы сопровождать императора на пути в Царское Село. Вслед за этим в Ставке ожидался приезд великого князя Николая Николаевича, которого царь назначил своим преемником на посту Верховного главнокомандующего. Предполагалось, что он прибудет 23 марта, но двумя днями раньше, по требованию лидеров Совета рабочих и солдатских депутатов, председатель Совета министров князь Львов отправил навстречу великому князю фельдъегеря с письмом, в котором сообщал о решении Временного правительства. Правительство не соглашалось оставить его высочество во главе армии, поскольку он являлся представителем дома Романовых, а во-вторых – так как его назначил на этот пост царь. Ирония судьбы заключалась в том, что такое письмо был вынужден подписать именно князь Львов, который сам был назначен премьером последним указом отрекающегося от престола императора. Посланный офицер разминулся с поездом великого князя и приехал в Могилев на день позже.

Во время своего пребывания в Ставке великий князь нашел время подтвердить выбор генерала Алексеева, назначившего меня главнокомандующим Западным фронтом вместо генерала Эверта, которого новый военный министр Гучков предполагал сместить с этого поста. Этот приказ был отдан вследствие враждебного отношения генерала Эверта к происшедшим событиям и того, каким образом он встретил первые распоряжения Временного правительства. Возможно также, дело объяснялось его репутацией как военачальника. До нас уже доходили слухи о том, что во Временном правительстве намеревались, как тогда говорили, «омолодить» армию, иначе говоря – заменить всех начальников, которых они посчитали неподходящими для занимаемых ими постов. Вопрос же заключался в том, чем должно руководствоваться Временное правительство при определении пригодности военачальников, не будучи напрямую с ними знакомо. Критерий в таком случае мог быть только один – мнение народа. Однако при этом неизбежно возникал вопрос – каким образом народ может судить о способностях даже высших чинов армии, если в условиях военной цензуры даже фамилии этих начальников, за редкими исключениями, никогда не появлялись в печати?

Получив телеграмму, извещавшую о назначении меня приказом великого князя на пост главнокомандующего Западным фронтом, я еще не успел отдать необходимые распоряжения, когда услышал о том, что его высочество передал командование генералу Алексееву и уехал на юг Крыма. Я обратил внимание, что мое назначение совершилось позднее числа, которым было помечено письмо, в котором князь Львов призывал великого князя подать в отставку. Тогда я ответил Алексееву, что не могу принять нового назначения, если не получу подтверждения от Временного правительства, а потому до времени не выеду в Минск. Для решения этого вопроса Временному правительству потребовалось девять дней, ввиду чего я прибыл в Минск только приблизительно 2 апреля. Подобная задержка в то время, когда события развивались с ужасающей быстротой, не могла остаться без последствий. Когда я покидал Особую армию, исполнительный комитет армейского Совета обратился ко мне с просьбой принять прощальный адрес, в котором армейский Совет благодарил меня за вклад в дело мирного перехода армии от старых порядков в ее новое состояние. Это произошло в то время, когда в Луцке на всех углах еще были развешаны красочные плакаты, с которых я призывал к строгому исполнению Святой Воли Божией Милостью самодержца. Совершенно другую картину я застал в Минске. Генерал Эверт выехал из города примерно за две недели до этого, оставив командование в руках временного заместителя, который, разумеется, не располагал полномочиями постоянного командующего даже в обычной ситуации, не говоря уже о первых днях революции. Можно сказать, что в Минске действиями командиров управляли события. Начальники не только не диктовали свою волю, но даже не контролировали происходящее. В Минске уже был создан Совет рабочих и солдатских депутатов гарнизона и собственно города, в который входило 400 членов. Заседали они в театре. Председательствовал в этом Совете некто Познер, малозначительный местный активист неопределенной национальности, причислявший сам себя к социалистам-революционерам. Позднее он был избран в Петроградский Совет, где стал тогда большевиком экстремистского толка.

В день приезда мне сообщили, что командир одной из боевых частей был вынужден оставить ее, поскольку на одном из митингов солдаты выразили ему свое недоверие. Тем самым было продемонстрировано явное стремление к узурпации права выбора старших начальников. Эта возможность предусматривалась уже упомянутым мною блистательным приказом номер 1, который был издан Петроградским Советом. Однако, после создания Временного правительства, его действие было ограничено войсками Петроградского гарнизона. Мне также сообщали и о других случаях, которые показывали, что и в иных местах солдаты не вполне уяснили себе, что им позволено, а что – нет, законно или незаконно, что разрешено в военное время, а что – недопустимо. Мне пришлось немедленно издать приказ, согласно которому не подлежали наказанию все проступки, совершенные в первые дни революции; я пообещал не преследовать никого из нарушивших тогда закон. С другой стороны, я объявил, что начиная с данного момента вновь будут применяться законы военного времени и в дальнейшем ни одно нарушение не пройдет безнаказанным. Разумеется, я понимал, что эта угроза окажется в огромной степени бесполезной, так как Временное правительство издало распоряжение, отменяющее смертную казнь во всех случаях – даже применительно к пойманным на месте преступления вражеским шпионам. Тем не менее такой приказ не был совершенно безрезультатным. Начальствующие лица получили некую опору, на которую могли полагаться в борьбе с дезорганизацией армии. Нельзя сказать, что беззакония совершенно прекратились, но по поводу всякого нарушения закона, случившегося в любой из воинских частей, я издавал особый приказ, в котором указывал, что виновный военнослужащий будет судим военным трибуналом, процедура проведения которого осталась без изменений. Подобные приказы не могли не оказывать положительного воздействия на морально неустойчивых нижних чинов.

Однако наиболее серьезную борьбу военное начальство вело с появлявшимися на различных участках фронта агитаторами-одиночками. Эти лица своими соблазнительными речами на митингах призывали солдатские массы расшатывать внутренний порядок в своих частях и уговаривали оказывать неповиновение командирам. Я неоднократно обращался к Временному правительству с требованием предоставить старшим начальникам право высылать этих типов из районов ведения боев, но ответа так и не получил. Сам того не желая, я должен был прибегнуть к другим мерам. Получая сообщение о приезде такого агитатора – какого-нибудь прапорщика или нижнего чина, я по телеграфу приказывал ему тотчас прибыть ко мне в Минск, указывая, что в случае неявки он будет предан суду военного трибунала за неподчинение приказу. Таких примеров, чтобы мое распоряжение не выполнялось незамедлительно, не было. Однако имели место ситуации, в которых исправить положение оказывалось чрезвычайно трудно. Было три или четыре случая, когда воинская часть, даже целая дивизия, отказывалась выполнить приказ начальника. По большей части это были приказы, касавшиеся замены на позициях одних войск другими. В общем, оправдания приводились следующие: воинская часть, которой приказано выступить на позиции на смену, недостаточно отдохнула или имеет нехватку в необходимых в окопах боевых средствах – таких, как пулеметы, траншейные мортиры и т. п. Действительно, снаряжение в то время распределялось между полками неравномерно; требуемое его количество не получал никто. Поставки оружия выполнялись по мере производства, тогда как военные комитеты считали себя вправе судить обо всех военных потребностях своей части. В делах о неподчинении приказам выявить действительных виновников оказывалось почти невозможно. При всем том не было ни единого случая, когда не был выполнен вовремя приказ начальника, утвержденный мной лично. В любом случае, подобное положение вещей никак не влияло на ход военных действий в период затишья, но последствия такого состояния, разумеется, должны были сказаться во время боев, когда очень дорога, а иногда и невосполнима потеря каждого часа и даже минуты.

Дня через три после моего появления в Минске туда приехал новый военный министр Временного правительства А. И. Гучков. Будучи человеком добросовестным, к тому же горячим, искренним патриотом, он, однако, должен был тогда заниматься вопросами, о которых имел только поверхностное представление. Действительно, в жизни Гучкову довелось понюхать пороху, поскольку он участвовал добровольцем в Бурской войне, на которой его серьезно ранили. Во время Маньчжурской кампании новый министр был уполномоченным Красного Креста. Гучков имел много знакомых среди военных, от не слишком значительных руководителей армии до молодых офицеров, а благодаря своим связям в Думе был полностью осведомлен о юридической и административной сторонах деятельности Военного министерства. Все перечисленное создало у него иллюзорное представление о жизни армии и условиях ведения войны, но в его знаниях имелись большие провалы, о чем сам он, вероятно, не догадывался. Нет сомнения, что он ничего не знал ни о психологической стороне работы военных, ни о психологии начальствующих лиц армии или ее солдат. Своей первой задачей Гучков посчитал необходимое, с его точки зрения, омоложение армии. Иначе говоря, это предполагало замену всех военачальников, которые, в соответствии с информацией, полученной министром от людей, пользовавшихся его доверием, и на основании их же расхожих мнений, не соответствовали занимаемым постам. Список таких лиц был настолько велик, что перестановки, проведенные на его основании, означали назначение огромного числа новых начальников начиная с корпусных командиров и ниже[185].

Нельзя забывать, что замена любого важного начальника влечет за собой изменение всей иерархической лестницы командования вплоть до ротных командиров, поскольку все офицеры продвигаются на шаг вверх, а большинство вдобавок меняет место службы. Как следствие, неизбежен вывод, что вся польза, ожидаемая от назначения одного нового командующего, перекрывается злом, происходящим от массовых перемен, которые следуют за заменой одного начальника другим. Кроме того, вновь назначенные лица могут оказаться посредственностями, иногда менее способными, нежели их предшественники, которых сочли непригодными.

При необходимости я никогда не останавливался перед смещением [подчиненного мне] командира, в особенности если это могло послужить предупреждением или примером для других. Например, после безуспешной обороны так называемого Червищенского «тэт де пон»[186] на реке Стоход я в конце марта 1917 года заменил командующего одной из армий.

Вникнув в обстоятельства дела, я выяснил, что старшими офицерами армии была допущена халатность, ответственность за которую ложилась в первую очередь на командующего. Было необходимо показать войскам, еще плохо меня знавшим, что я отношусь к числу людей, при необходимости не останавливающихся перед применением самых жестких мер. Упомянутый случай способствовал мне в этом, поскольку давал повод продемонстрировать свою решительность на примере, который действительно требовал применения таких мер. Неудача у Червищей стоила нам несколько тысяч человек убитыми, ранеными и попавшими в плен. Мы не потеряли ни одного орудия, но исключительно ввиду того, что пушки не были установлены на тех позициях, где следовало. В противном случае германцы, вероятно, вообще не отважились бы на попытку захвата Червищенского «тэт де пон» при помощи фронтальной атаки.

Новый военный министр прибыл в Минск со списком, в котором уже были помечены фамилии тех, кого было намечено сместить с занимаемых постов или, наоборот, продвинуть по службе. К несчастью, я не мог предложить определенного мнения относительно большинства из этих лиц, так как еще не познакомился с ними лично, а потому не имел возможности ни защитить, ни согласиться с их удалением. Тем не менее я постарался сохранить на своих местах тех офицеров, чья военная репутация была мне хорошо известна. Однако мои требования были удовлетворены только в малой степени ввиду того, что большинство лиц из министерского списка уже получили высокие назначения на другие фронты, которые Гучков посетил до приезда в Минск. Помимо желания я был вынужден руководствоваться мнениями Гучкова и начальника штаба фронта генерала Квецинского[187], который только что получил под командование одну из армий.

В одной из трех находившихся на моем фронте армий мне самому пришлось сместить командующего, а двое других были заменены по приказу Временного правительства. Насколько слепо верил Гучков всему, что говорилось вокруг него, можно судить по следующему случаю. Ввиду того что генерал Квецинский был назначен на более высокую должность, я решил заменить его генерал-майором Алексеевым, хорошо известным мне в качестве начальника штаба Особой армии. Несмотря на наши добрые отношения, Гучков категорически отказался утвердить это назначение. Следует признать, что он был отчасти прав, поскольку в начале войны генерал-майор Алексеев, находясь только в чине полковника, командовал полком, и предлагаемое мной назначение стало бы для него очень большим прыжком вверх по служебной лестнице. Но главная причина отказа заключалась не в этом. Дело было в том, что Алексеев считался лицом непригодным. Несомненно, что я, провоевавший вместе с ним два года, мог быть в данном вопросе лучшим судьей. Те, кто оказал мне доверие, назначив главнокомандующим армиями фронта, обязаны были больше считаться с моим мнением при выборе ближайшего помощника, причем прежде всего потому, что репутацию, которая позволила мне продвинуться на этот высокий пост, я приобрел в то время, когда моей правой рукой был именно Алексеев. Формально я мог бы настаивать на его назначении, но понадеялся, что со временем дело уладится само собой, а пока предложил Алексееву пост генерал-квартирмейстера, так как Квецинский забрал с собой человека, который занимал в штабе фронта эту должность, чтобы назначить его начальником штаба своей армии. Я надеялся сделать начальником штаба Алексеева позднее, когда предложенный мне кандидат получит более высокое назначение. По правде говоря, генерал-майор Алексеев практически постоянно исполнял обязанности начальника штаба фронта вплоть до конца августа месяца, то есть почти еще два месяца после того, как я оставил пост главнокомандующего.

Во время остановки Гучкова в Минске прошло собрание рабочих и солдатских комитетов города и окрестностей, на котором присутствовали делегаты от воинских частей, хотя постоянное представительство войск еще не было налажено. До этого момента мне не приходилось бывать на таких мероприятиях. Гучков захотел посетить одно из них и несколько удивился, когда узнал от меня, что я намерен воспользоваться его присутствием, чтобы отправиться вместе с ним. Вечером, закончив дела, Гучков и я выехали в театр, в котором проходил митинг, и прошли прямо на сцену, где за большим столом сидели члены Совета с председателем Познером во главе. При нашем появлении все встали с мест и встретили нас аплодисментами. После короткого приветственного слова председательствующего на митинге к собравшимся с патриотической речью обратился Гучков. После него настал мой черед. Это был первый случай, когда мне пришлось говорить перед таким значительным скоплением народа. Я выступал тогда в первый, но отнюдь не последний раз, поскольку через некоторое время здесь разразилась настоящая эпидемия всяческих митингов и собраний, проводившихся под любыми мыслимыми предлогами. Мне приходилось хотя бы по разу появляться на каждом из них и произносить речь. Всевозможные ораторы говорили, как правило, кратко, но некоторые выступления продолжались по крайней мере по полтора часа.

А что это были за собрания! Самым важным считался, конечно, «всефронтовой» съезд с участием представителей всех воинских частей, числом около 1500 человек, среди которых, впрочем, были и рабочие Минска. Затем последовали съезды врачей, сестер милосердия, обществ Красного Креста, учителей начальных школ районов Минска, военного духовенства, польский митинг, съезд белорусов, митинги ветеринаров и аптекарей. В конце концов потребовалось положить конец этому разгулу, поскольку такой народ, как шоферы, госпитальные служители и т. п., также захотели собираться. Я был вынужден объявить, что всякие собрания в городе Минске могут проводиться только с моего разрешения. Не следует забывать, что до этого момента все слои населения стремились воспользоваться правом на собрания, и, только опираясь на собственную власть, я мог надеяться хоть как-то упорядочить деятельность, не подпадавшую под конкретные инструкции Временного правительства.

Речь Гучкова, как и моя собственная, в основном касалась важности продолжения борьбы с врагом всеми имеющимися у нас силами и средствами. Мы указывали, что любые попытки братания с германцами должны быть прекращены. Особо подчеркивалось, что все присутствующие обязаны влиять в этом смысле на те комитеты, членами которых они являются. Все сказанное было встречено собранием не просто с одобрением, но с восторгом, а когда мы уходили, то провожали нас с такой же теплотой, что и при встрече. Имелись все основания надеяться, что такой патриотический энтузиазм, подкрепленный на съезде, может распространиться и в войсках. Казалось, что погибельные революционные идеи отступят; будут предприняты меры для восстановления в частях дисциплины и поддержания власти начальников; армия укрепится, а следовательно, увеличится и ее боеспособность. Таковы были светлые надежды марта месяца. Виделось, что войска, страдающие от революционного брожения, вновь обрели порядок и управляемость. Для их укрепления следовало предпринять рациональные меры, которые исходили бы от центрального правительства. После окончания упомянутого подготовительного собрания на основании правил, которые были на нем выработаны, готовилось проведение общего совещания [всех фронтовых комитетов]. На сей раз у меня не было возможности управлять событиями. Я рассудил, что в случае применения тех же методов, которые дали вполне удовлетворительные результаты в Особой армии, напряжение может оказаться столь велико, что при малейшем лишнем усилии натянутая веревка оборвется. Какой-нибудь единственный [неприятный] инцидент может показать, что за мной нет никакой реальной силы, и тогда мой авторитет, до поры меня не покидавший, начнет быстро уменьшаться, пока не исчезнет вовсе. Доверенное мне дело было слишком важно, чтобы идти на столь значительный риск. Более того, пока шло время, из разных мест и от многих важных военных руководителей поступали успокоительные новости; укреплялись надежды на то, что революционная волна постепенно спадет, а дух армии вернется к нормальному состоянию.

В середине апреля был созван съезд представителей фронтовых частей. В подготовительном комитете образовалось два течения, левое и правое. Одна часть комитетчиков просила приехать председателя Думы Родзянко и некоторых ее влиятельных членов, таких как Родичев, Маклаков и Масленников. Левые пригласили лидеров Петроградского Совета – Чхеидзе, Церетели и Скобелева, того самого, который в октябре 1917 года собирался ехать в качестве делегата Петроградского Совета в Париж на международный конгресс[188], который в конце концов так и не состоялся.

В назначенный день состоялось открытие фронтового съезда. На него приехали из Петрограда Родзянко и члены Думы Родичев и Масленников. В их присутствии начался митинг. Однако до этого почти целый день и ночь сторонники разных политических течений выясняли, кого следует сделать председателем съезда. Рабочая партия вместе с принадлежащими к ней солдатами желала видеть на этом месте все того же, уже упомянутого мной Познера; представители военной партии предлагали выбрать какого-то артиллерийского вольноопределяющегося, который в обычной жизни был присяжным поверенным. Ради примирения военные уступили, в результате чего председателем съезда стал Познер, а товарищем председателя – какой-то вольноопределяющийся из артиллерии. На открытии съезда выступили Родзянко и я; говорили также Родичев и Масленников. Все речи были преисполнены патриотизма и полны призывов бороться с внешними врагами, разбить врага и укрепить свободы, которые принесла революция. Все это принималось единодушно, с восторгом и шумными аплодисментами. Родичев рассказал, что уже целый месяц, просыпаясь по утрам, он каждый раз поздравляет себя с тем, что стал свободным человеком. Действительно, во время революции он не лишился свободы, не пострадал и не был посажен в Петропавловскую крепость только благодаря счастливому стечению обстоятельств и тому, что всегда держался в стороне от всякой политики.

На третий день съезда, пользуясь присутствием петроградских гостей, было организовано восторженное шествие делегатов по улицам Минска. С духовым оркестром во главе процессии они продефилировали к центральной площади города. Меня попросили возглавить колонну, причем таким образом, чтобы справа от меня находился Родзянко, а слева – председатель съезда. На площади воздвигли высокую платформу, с которой должны были произноситься речи и оглашаться приветствия толпе. Вместе с другими я поднялся на нее. Я оказался единственным, кто счел уместным, обращаясь к собравшимся, назвать их гражданами и гражданками города Минска. Надо полагать, мужская половина населения, в лице своих представителей, позабыла, что было провозглашено всеобщее, без всяких исключений, равенство, включающее также равенство полов. По счастью, приветствия были короткими; большая площадь и крыши домов были до отказа забиты гарнизоном и горожанами, и речи надо было произносить как можно громче, четко выговаривая каждое слово. В самом конце все же возникло некоторое замешательства, не лишенное, впрочем, комизма. Организаторы попросили лиц, которые возглавляли процессию, перед возвращением занять свои места. Выполняя их просьбу, я вместе с почетными гостями спустился с платформы – причем как раз в тот момент, когда заканчивал выступать какой-то представитель Петроградского Совета – молодой рабочий, который, вероятно, на массовых митингах практиковался в ораторском искусстве. Однако все вокруг, заметив, что процессия, как им показалось, уже двинулась, ринулись прочь, потеряв всякий интерес к стоящему на трибуне. Оскорбленный таким поведением толпы оратор попытался что-то показать жестами, потом махнул рукой и с видом крайнего неудовольствия ушел с платформы. Это явно не входило в программу мероприятия. Организаторы пришли в раздражение, но восстановить нарушенный порядок не смогли.

Процессия возвращалась на автомобилях. Мы с Родзянкой заняли почетные места в первом моторе, следовавшем за грузовиком, на котором ехал духовой оркестр. На передних сиденьях поместились председатель съезда Познер и член Думы Родичев. Как видно, председатель Познер покуда не считал себя вершителем судеб России, первейшим из первых (я не имею в виду первого среди равных). Публика, заполнявшая улицы, пребывала в совершенном восторге. Толпа в большинстве своем состояла из местных евреев. В изобилии имелись красные флаги и красные банты. По всей видимости, я был там единственным, кто не нацепил на себя этой эмблемы. По дороге люди дарили нам множество цветов, но раздобыть в городе растения революционной окраски было трудно, поэтому в их букетах имелись только маленькие красные точки. Я не знаю, случайно или умышленно вожди Петроградского Совета рабочих и солдат приехали на митинг с достаточным опозданием. К моменту их появления настроение собрания очень сильно изменилось; патриотические чувства народа почти угасли, когда некоторые люди в толпе завели провокационные разговоры о необходимости борьбы различных классов. Во время выступлений новых гостей из Петрограда я отсутствовал, но от тех, кто там оставался, узнал, что тон этих речей был, в общем, патриотический. В том же духе они отвечали и на задаваемые им из толпы вопросы. Перед своим отъездом меня навестили все трое – Чхеидзе, Церетели и Скобелев. Их сдержанные выступления, умеренные взгляды и политические оценки, которые они высказывали у меня в кабинете, невольно расположили меня в их пользу. Когда разговор зашел о предстоящем Учредительном собрании, Скобелев сформулировал мысли, вполне сходные с моими собственными представлениями. Он объявил о полном понимании того факта, что невозможно одновременно кричать «ура!» и опускать избирательный бюллетень в урну для голосования. Прощаясь, один из них – мне думается, это был Церетели – сказал: «Мне кажется, генерал, что мы, узнав друг друга получше, с легкостью сможем достигнуть взаимопонимания».

Перед закрытием съезда я счел своей обязанностью еще раз появиться в стенах театра. В заключительной речи я особенно хотел объяснить делегатам, приехавшим из фронтовых частей, в какой огромной степени все они несут ответственность за будущий боевой дух войск и за укрепление веры в необходимость сражаться до победного конца. Должен отметить, что не заметил никакой разницы между отношением собрания ко мне лично или к моим словам. При входе меня, как обычно, горячо приветствовали; такой же энтузиазм вызывали патриотические призывы. Съезд закончился, оставив работать Исполнительный комитет, главой которого был уже не Познер. Председателем избрали какого-то артиллерийского штабс-капитана. Вплоть до моего отъезда члены комитета в общем старались оказывать помощь при возникновении в частях беспорядков, а также в случаях грабежей в тылу армии или бесчинств на железнодорожном транспорте, производимых нижними чинами. Когда непосредственно из низовых солдатских комитетов [в Исполком] приезжали делегаты, их неизменно приводили ко мне для получения инструкций по поводу разбора или решения тех или иных возникавших спорных вопросов. Не могу не сказать, что это время было особенно напряженным для военных начальников. С одной стороны, Верховное командование приказывало им начинать подготовительную работу к будущим наступательным операциям. С другой – большая часть их усилий уходила на разбирательство необычных вопросов, возникавших по причине нарушения нормального течения военной жизни. Позволю себе добавить, что успешно продолжать работу в этих условиях могли только те из начальников, которые проводили все время со своими людьми. Такие командиры не только умели говорить с солдатами, но не теряли лица и в тех случаях, когда на митингах искушенные ораторы старались поставить их в неловкое положение. Одним словом, от них требовались как ум, так и присутствие духа. Из сказанного ясно, в каком тяжелом положении оказывались командиры, назначенные тогда на новые должности и получившие под свою команду неизвестные им части, которые, в свою очередь, не были знакомы со своими новыми начальниками. Они оказывались как будто потерянными в совершенно неизведанной местности.