КалейдоскопЪ

ПОПЫТКА РЕОРГАНИЗАЦИИ АРМИИ

Вскоре после описанных событий на съезде Красного Креста произошел характерный случай. Участниками собрания, делегированными от всех учреждений Красного Креста, были врачи, аптекари, ассистенты хирургов, санитары, переносчики раненых и сестры милосердия – всего около двухсот человек. Петроградское Главное управление Российского общества Красного Креста, извещенное об этом съезде, прислало своего представителя в лице одного из товарищей председателя общества Красного Креста и члена Государственной думы графа Бениксена.

Через два дня заседаний он пришел ко мне в большом расстройстве и объявил, что решения съезда склоняются к созданию условий, делающих работу общества Красного Креста невозможной, тем более – в военное время. Он спросил, не могу ли я приехать на съезд и как-то повлиять на его участников в сторону принятия более взвешенных и практичных решений. Мы договорились, что на следующее утро я приду на собрание, проводившееся все в том же городском театре.

Нет сомнения, что к началу мая демократизация армии изрядно продвинулась вперед. При моем появлении среди членов президиума участники съезда не сочли нужным ни встать, ни приветствовать в моем лице главнокомандующего армиями Западного фронта. Председательствовал на съезде отнюдь не врач, как того можно было бы ожидать, а простой санитар, не имеющий медицинского образования. Моя речь, обращенная к участникам собрания, длилась менее получаса. Закончив говорить, я тотчас ушел со съезда, а потому мне было трудно судить, какое впечатление произвели мои слова на собравшихся. И только поздно вечером, после закрытия заседания, я узнал от Бениксена, что сразу же после моего отъезда в зале поднялась невообразимая сумятица, в результате чего, когда эта публика немного успокоилась, было решено избрать нового председателя. Кроме того, они аннулировали все решения, принятые за два дня работы, и постановили начать все заново. Какие же волшебные слова могли произвести такое действие? Полагаю, это были предложенные мной доводы, сводившиеся к тому, что Красный Крест должен существовать для армии, а не армия на потребу Красному Кресту. Далее я сказал, что все вопросы они должны рассматривать с научной и медицинской позиций. В случае если они мои слова проигнорируют, я смогу обойтись и без помощи Красного Креста и отправлю всех его служащих без исключения в окопы.

На фоне всех этих сборищ, как армейских, так и с участием местного населения, приятным исключением было собрание польских делегатов, первой целью которых стало выяснение того, каким образом следует поддерживать дисциплину. Во всех речах, произнесенных на этом съезде, звучала нота патриотизма. В первую очередь все говорили о создании эффективной армии, основанной на обыкновенной дисциплине, и только потом – о восстановлении свободной и независимой Польши. У делегатов съезда хватило такта не поднимать вопроса о том, что земля, на которой они сейчас собрались, должна войти в состав будущего Польского государства[189].

Следует помнить, что в Минской губернии поляки хотя и являются меньшинством, но довольно крупным по численности; в интеллектуальном же отношении их значение непропорционально велико, поскольку большая часть крупных землевладельцев и ощутимый процент городского населения – поляки по национальности. В то же время самое многочисленное сословие – крестьянство – состоит все без исключения из белорусов и исповедует православную веру.

Разумеется, посещение митингов не составляло важную часть моей работы или служебных обязанностей. В то время еще не угасла надежда на то, что революционное половодье, захватившее русскую армию, постепенно отступит и нам удастся в конце концов с помощью обыкновенной воинской дисциплины восстановить в войсках порядок, а вместе с ним и боеспособность армии. Все это, вместе взятое, давало хорошую основу для продолжения энергичной подготовки к летнему наступлению. Все указывало на то, что атакующий потенциал германцев сокращается, поскольку в противном случае они не упустили бы возможность напасть на нас, имея при этом вполне достаточные основания надеяться на успех. Планы нашего будущего наступления, уже в январе утвержденные императором, остались без изменения. Главный удар предполагалось нанести на Юго-Западном фронте, сопровождая его на других фронтах вспомогательными наступлениями, которые должны были проводиться силами не менее чем двенадцати или пятнадцати дивизий. Мы не имели никаких оснований надеяться, что время и место подобных атак может стать для германцев неожиданностью. Произошедшие во многих местах случаи братания русских солдат с германскими вкупе с замедленным ходом работ по подготовке наступления играли на руку германцам, а потому требовалось вести подготовку значительно более энергично с применением возможно большего количества материальных ресурсов и технических средств. Основная подготовительная работа в существующих условиях заключалась в восстановлении боеспособности армии и в поднятии ее морального духа. Злосчастная идея формирования штурмовых батальонов и «батальонов смерти» еще не была приведена в исполнение. Мы старались поднять до обычной высоты боеспособность отдельно взятых частей и всех их в целом.

В некоторых случаях это вполне удавалось. Например, в одном из лучших боевых корпусов армии – Сибирском – вообще не наблюдалось никаких признаков разложения или упадка боевого духа. Другие корпуса, пройдя через период революционного брожения, мало-помалу приходили в норму. Отчасти для контроля за работой воинских частей и штабов, а отчасти – чтобы напрямую на них воздействовать, мне приходилось ездить по армиям с инспекцией. В предреволюционные времена я ограничивался осмотром только войск, находившихся в траншеях на линии фронта. Из резервных частей я посещал только те, что недавно прибыли в мое распоряжение. Разумеется, я мог встретиться только с незначительным процентом солдат, занимающих окопы какого-нибудь из участков фронта, но сам факт моего появления моментально становился известен и во всех соседних секторах, что меня вполне устраивало. В частях, занимавших остальные сектора, узнавали об этом из приказа командования, который распространялся в печатном виде через три или четыре дня после моего приезда. Однако в сложившихся тогда условиях личное общение с людьми приобрело для меня неоценимую важность, поскольку давало возможность оказывать на них непосредственное влияние. Именно поэтому я уже не мог ограничиваться только посещением передовых позиций, но должен был уделять больше времени на осмотр полков, состоявших в резерве корпусов и армий. При этом имелась возможность собирать на смотр целые полки, добавляя к ним специально отобранных людей из частей, дислоцированных неподалеку. Объезд войск, смотр и разговоры с отдельными солдатами всегда заканчивались моим обращением ко всему составу полка. Такие речи я произносил и в дореволюционные времена, но форма их была тогда совсем другой. Кроме того, в прежнее время я всегда отдельно собирал офицеров, причем не только для того, чтобы поблагодарить их за службу, но чтобы указать на все замеченные мной в полку неисправности. В подобных случаях я часто не упускал возможности напомнить этим офицерам некоторые основополагающие принципы, которым должен следовать всякий начальник, желающий облегчить для себя выполнение сложных боевых задач. Я настоятельно советовал офицерам строго относиться к самим себе и к исполнению своих обязанностей, поскольку такое поведение дает им моральное право быть требовательными и с подчиненными. Это означает необходимость всегда и во всем подавать пример младшим по чину – не в том смысле, что в момент опасности следует становиться впереди солдат, являя им образец храбрости, но так, чтобы каждый шаг, как в обществе, так и в частной жизни, был бы достоин подражания. При таких условиях офицеру не требуется во время боя показывать пример, который, как правило, оплачивается ценой крови или самой жизни. Это будет не просто излишним – даже сами подчиненные могут попробовать удержать своего начальника от подобных действий, поскольку не в их интересах лишиться такого командира. Далее я непременно обращал внимание офицеров на то, что не только долг, но и собственная их выгода состоит в том, чтобы находиться ближе к нижним чинам, как можно скорее узнавать солдатские нужды и удовлетворять их; они не должны опасаться, что тесное общение с подчиненными умалит их офицерское достоинство. Разумеется, ни в коем случае нельзя допускать при этом фамильярности. Возможно, в мирное время подобные поучения были излишни, поскольку в них заключались азы профессии военного, но во время войны, принимая во внимание быстрые изменения в составе офицерского корпуса и появление в нем множества молодых людей, не имеющих жизненного опыта, эти советы были незаменимы.

Но странности революционного периода, ревнивое отношение солдатских масс, считавших несправедливым, когда их отделяли от офицеров, необходимость поддержания престижа начальников и неуместность обращения к ним с подобными поучениями в присутствии нижних чинов – все это, к несчастью, привело к отказу от частных бесед с офицерами. Мне приходилось ограничиваться передачей соответствующих указаний старшим начальникам для того, чтобы уже они сами постепенно инструктировали в том же духе подчиненных им молодых офицеров.

Изучение деятельности штабов показало, что все предварительное планирование наступления ведется с большим вниманием. Использовались все методики, разработанные в предыдущие годы кампании. В первую очередь внимание уделялось согласованию действий артиллерии и авиации. Готовились позиции для установки тяжелых орудий, которые должны были прибыть по возможности в последний момент, чтобы их согласованное применение стало для германцев неожиданностью. Во время инспекционных поездок я среди прочего посетил наилучшим образом зарекомендовавший себя 1-й Сибирский корпус под командованием генерала Плешкова[190], который сам и привел его из Сибири.

Однажды этому генералу было предложено принять командование армией, но он отказался из желания не расставаться со своими сибиряками до самого конца войны. К тому времени Сибирский корпус был таковым только по названию, так как большая часть призывавшихся в него были родом из различных районов России и процент настоящих сибиряков был там совершенно незначительным. Однако боевой дух и традиции корпуса по праву наследования переходили к новым пополнениям. Мой приезд туда совпал по времени с совещанием солдатского комитета корпуса. Приехав ближе к ночи, я застал членов комитета на маленькой площади перед домом командира корпуса. Они прервали свою работу, и сначала председатель, а вслед за ним какой-то простой солдат, тоже участвовавший в собрании, приветствовали меня вместе с командиром корпуса теплыми патриотическими речами. Обращаясь ко мне, рядовой назвал меня «отцом-командиром», а закончив говорить, совершенно неожиданно взял и поцеловал мне руку, чем крайне удивил меня. Однако если принять во внимание дух того времени и отношение нижних чинов к своим начальникам, то его поступок следует рассматривать не как низкопоклонство, а, напротив, как проявление гражданского мужества. Тем не менее этот инцидент был встречен всеми присутствующими взрывом аплодисментов. Отношения между нижними чинами и любимым ими командиром корпуса были здесь необычайно теплы и искренни. Казалось, на таких солдат можно во всем положиться. Однако обнародования Временным правительством в конце мая так называемых прав военнослужащих[191] оказалось вполне достаточно, чтобы в значительной степени дезорганизовать даже такую крепкую воинскую часть.

В начале июля тот же самый комитет выразил генералу Плешкову недоверие, обвинив его в излишнем честолюбии и в своекорыстии, вследствие чего генерал был вынужден сдать командование.

Солдаты весьма ревностно защищали свое право носить эмблемы красного цвета, а в торжественных случаях вывешивать красные знамена и плакаты с различными лозунгами, хотя и понимали, что ношение их в строю противоречит требованиям военного устава. Неизвестно почему, но не было ни единого случая, чтобы на устраиваемый по моему распоряжению смотр какая-нибудь воинская часть вынесла свои красные тряпки, хотя я так никогда и не издал по этому поводу формального приказа. Единственным исключением стал смотр одного из полков 51-й дивизии, входившей в состав 2-го Кавказского корпуса. Когда я появился перед фронтом этого полка, то заметил в строю множество знамен и плакатов с лозунгами. Среди прочих там встречались и тексты патриотического содержания, но в самой середине оркестра торчал большой красный флаг с белой надписью: «Да здравствует демократическая республика». Нес его какой-то оркестрант еврейской наружности. Под русской надписью имелась другая, на еврейском языке, которая, как видно, означала то же самое. Необходимо пояснить, что евреи, будучи народом музыкально одаренным, обыкновенно составляли большинство среди музыкантов военных оркестров. Закончив смотр всех рот полка, я возвратился на правый фланг и, повернувшись к оркестранту, державшему флаг, попросил его объяснить, что означают слова «демократическая республика». Ничего вразумительного он ответить не смог. Тогда я обратился ко всему оркестру и спросил, может ли кто-нибудь из них ответить на поставленный вопрос. Не получив ответа и от них, я обратился с тем же вопросом к солдатам выстроенной рядом команды разведчиков. Ответил мне стоявший в одном из задних рядов унтер-офицер бравого и довольно интеллигентного вида. Сказал он буквально следующее: «Это то самое, что дала нам революция и все свободы». Тогда я обратился к остальным и поинтересовался, нет ли у кого-нибудь из них возражений против подобного объяснения. Ответа снова не было. Как видно, все были вполне удовлетворены. Правда же состояла в том, что ни один из них не имел ни малейшего представления не только о том, что означают слова «демократическая республика», но и вообще о смысле понятия «республика».

В мае месяце в Минске ко мне явилась делегация социалистов, приехавших из Франции и Англии. В нее входили депутаты французского парламента и представители британских тред-юнионов. Сопровождавший делегацию офицер из Военного министерства объяснил мне, что они пришли в большое расстройство при виде того, как наша армия при нынешнем положении дел теряет боеспособность. Мы были заинтересованы в том, чтобы члены делегации получили самое точное представление о наших военных возможностях, которые в это время, благодаря влиянию начальствующего состава, постепенно возрастали. С учетом этого я решил в первую очередь предоставить им возможность посетить войска, находящиеся на позициях и в резерве, пригласив их потом еще раз зайти ко мне для обмена мнениями. Я хотел, чтобы они увидели настоящее состояние армии. После двухдневного объезда фронтовых и резервных частей делегаты возвратились ко мне. К моему изумлению, их взгляды коренным образом изменились. Они преисполнились надежды. В особенности их впечатлил визит в Сибирский корпус, но и в других частях они обнаружили высокий боевой дух и патриотический подъем. Для того чтобы они яснее представили себе положение, я должен был сказать им нечто прямо противоположное тому, о чем писал несколько выше. Я посоветовал гостям не полагаться слишком уверенно на то, что они успели увидеть, и не торопиться в оценке своих первых впечатлений. Несмотря ни на что, они ушли от меня в приподнятом настроении. Им, однако, предстояла еще поездка в 5-ю армию.

В то время эта армия переживала острый кризис, вызванный революционными преобразованиями. Представители наших союзников не могли не заметить прискорбных результатов этого процесса. В итоге они уехали в Петроград в крайне подавленном настроении. Трудно вообразить, как мы изумились, узнав со временем из иностранной печати, что эти люди рассказывали репортерам нейтральных газет о переменах, произошедших на русском театре войны. О русской армии они говорили как о полностью боеспособных войсках, преисполненных боевого духа и революционного патриотизма. При этом они утверждали, что все увиденное вселило в них самые лучшие надежды на будущее. Можно предположить, что члены делегации заняли такую позицию для того, чтобы ввести в заблуждение наших противников, однако у нас имелись тогда самые серьезные основания считать, что враг информирован гораздо лучше, чем эти господа. Если в результате кто-то и был обманут, то только сами союзники, но никак не противник. Могу сказать только одно: если эти люди говорили искренне, это означает, что они, подобно многим другим иностранцам, путешествовавшим по России, чересчур впечатлительны и излишне склонны делать поспешные выводы.

Главы союзных миссий в Минск не приезжали. Их пребывание в Петрограде совпало с периодом наиболее ожесточенной борьбы между Временным правительством и Советами рабочих и солдат за власть и влияние над столичными толпами и над страной. Борьба эта велась настолько бесшумно, что некоторое время оставалась в армии незамеченной. Мы узнали о ней только с запозданием. Номинально вся власть находилась в руках Временного правительства и все распоряжения издавались от его имени. Однако на деле ни единое распоряжение правительства не могло быть обнародовано без рассмотрения Исполнительным комитетом Советов рабочих и солдат, который работал за закрытыми дверями и куда входил только один член Временного правительства – министр юстиции Керенский. Разумеется, об этом противоборстве в Петрограде знали. Общество, в особенности та его часть, которая находилась под влиянием толпы, уделяло большое внимание тому, как относятся к Советам ведущие европейские державы – наши союзники. Особый интерес к Советам, продемонстрированный делегатами стран Согласия, поднял их в собственных глазах, а главное – во мнении рабочих и солдат Петрограда, которые, даже не читая газет, знали о разгоравшемся в то время соперничестве между Временным правительством и Советами.

В Военном министерстве под эгидой Советов и с участием их делегатов была создана комиссия под председательством бывшего военного министра генерала Поливанова. В ее компетенцию входила разработка правил, регулирующих вопросы прав рядовых военнослужащих. По выбору военного министра для работы в комиссии были вызваны некоторые из руководителей армии – впрочем, рангом не выше командиров бригад. Тем не менее в основном она была составлена из делегатов рабочих и солдатских Советов. В начале мая я получил телеграмму от военного министра Гучкова, в которой содержался проект правил несения службы и требование подать о нем свое мнение. Я запросил на этот предмет командующих армиями, но еще прежде, чем пришли их ответы, я направил Гучкову телеграмму, в которой указал на то, что предложенные правила совершенно несовместимы с жизнью войск и военной дисциплиной, а потому их применение неминуемо приведет к полному разложению армии, которая в настоящий момент подает некоторые надежды на постепенное возрождение. Далее я писал, что Временное правительство, дабы не утверждать подобный документ, должно уйти в отставку и передать власть в руки тех, кто активно распространяет свои взгляды, не желая в то же время принять на себя ответственность за их практическое воплощение.

Мой начальник штаба генерал-майор Алексеев пытался отговорить меня от отправки ответа, сформулированного в такой выразительной и резкой форме, но я посчитал предмет обсуждения и положение дел вокруг него слишком серьезными, чтобы уклониться от откровенного изложения своей позиции. После этого генерал Алексеев вызвал всех командующих в Могилев на совещание, насколько я понял – для того, чтобы обсудить пресловутые права военнослужащих. Совещание было проведено в мае. Четверо главнокомандующих встретились в штаб-квартире генерала Алексеева; среди них был генерал Драгомиров[192], который только что заменил генерала Рузского.

Драгомиров привез с собой начальника штаба Северного фронта генерала Данилова. С генералом Брусиловым приехал его генерал-квартирмейстер Духонин[193], будущий Верховный главнокомандующий, заменивший на этом посту Корнилова, а потом убитый большевиками в Могилеве.

Духонин по своему обыкновению отмалчивался. Остальные сотрудники командующих пришли к выводу, что принятие новых правил приведет к увеличению числа нарушений военных законов, а главное – к еще большему упадку дисциплины. Революционное движение, в настоящее время кое-где идущее на убыль, может возвратиться и, как всякий рецидив, окажется более острым, чем само заболевание.

После обсуждения я высказался в том смысле, что не исключаю возможности обратиться к Временному правительству с общим заявлением всех военных руководителей высшего ранга о своем вынужденном уходе в отставку в случае принятия декларации о правах военнослужащих. Я признал это за крайнюю меру, но настаивал, что такое единодушное решение может произвести на составителей декларации сильное впечатление и заставит их задуматься о том, как отреагирует общественность на единовременную отставку высшего военного руководства.

В недалеком времени события подтвердили мою правоту. Указы о смещении генерала Алексеева и меня самого были одобрены Временным правительством одновременно[194], но один был распубликован на несколько дней позже другого.

Очевидно, что задержка была вызвана желанием уменьшить [скверное] впечатление, которое произвело бы на публику одновременное сообщение о двух отставках.

Мое предложение не вызвало возражений со стороны присутствовавших. Только генерал Данилов предложил, что перед принятием такого радикального решения мы все должны поехать в Петроград и без обиняков изложить свою позицию перед Временным правительством и, что важнее, перед членами Петроградского Совета. Предложение Данилова было встречено с одобрением, и мы решили выехать в Петроград на следующий день, предварительно известив о нашем намерении князя Львова. Было хорошо известно, что Временное правительство под влиянием Советов хочет распубликовать декларацию о правах военнослужащих, не дожидаясь подачи мнений военного руководства. Против этого выступал военный министр Гучков, объявивший, что не поставит свою подпись под приказом, который сулит полный развал армии, и выйдет из состава Временного правительства.

По совершенно иным, но также хорошо известным причинам одновременно покинул Временное правительство и министр иностранных дел Милюков[195].

Мы прибыли в Петроград 16 мая и прямо из поезда поехали домой к князю Львову, где собрались все члены Временного правительства. Тогда они уже приняли решение о замене Гучкова Керенским, полагая таким назначением умерить демократические аппетиты армейских комитетов. Милюкова заменил Терещенко[196] – вероятно, только потому, что он был единственным членом правительства, который мог свободно изъясняться на нескольких языках.

Его прежняя подготовка и послужной список ни в коем случае не делали его подходящим для занятия поста управляющего отечественной внешней политикой, тем более в столь трудное время. До сих пор не последовало никакого официального распоряжения, которое бы подтверждало замены министров, поскольку сразу возникли разногласия по поводу того, кто должен подписать этот документ – то ли председатель Думы, как глава ее Временного комитета, то ли князь Львов, или же, наконец, они оба вместе? В начале марта, когда совершались первые назначения членов Временного правительства, вопрос о том, кто должен утверждать новых министров в случае отставки одного или нескольких членов правительства, а тем более – когда в отставку уходит все правительство в целом, остался нерешенным. Как видно, тогда понадеялись, что первый состав Временного правительства сможет руководить страной вплоть до созыва Учредительного собрания в соответствии с манифестом об отречении царя[197].

Здравый смысл подсказывает, что утверждение новых министров, а в особенности подбор кандидатур при создании нового правительства должны находиться в компетенции лица или группы лиц, не имеющих непосредственного отношения к самому правительству. Однако все планы Временного правительства были направлены на удержание всей полноты власти в своих руках. В первом случае распоряжение было подписано Родзянкой и Львовым, но в следующий раз Временное правительство игнорировало Временный комитет Государственной думы, в результате чего подпись его председателя исчезла.

Тогда я в первый раз получил возможность встретиться с Керенским. Редко посещая заседания Государственной думы, я ни разу не имел случая видеть его на трибуне. Сообщив членам правительства, что привело нас в столицу, мы высказали желание изложить свою позицию не только перед ними, но также перед членами Временного комитета Думы, а в особенности – перед вожаками и заправилами Петроградского Совета. Я предложил пригласить весь Временный комитет, в котором насчитывалось шестьдесят человек, но князь Львов предпочел пригласить только бюро этого комитета, так как полное собрание его членов было бы слишком многочисленным и могло только привести к нежелательным инцидентам.