КалейдоскопЪ

ИЗБРАНИЕ ДОНСКОГО АТАМАНА. ГЕНЕРАЛ КАЛЕДИН

МОЙ АРЕСТ И ЗАКЛЮЧЕНИЕ В ПЕТРОПАВЛОВСКОЙ КРЕПОСТИ. ОТЪЕЗД В АНГЛИЮ

20 июня[199] в Минск прибыл генерал Деникин в сопровождении генерала Маркова[200], которого он предназначал на должность начальника своего штаба, а через два дня я оставил свой бывший фронт, предварительно ознакомив генерала Деникина с мельчайшими подробностями предстоящей наступательной операции и с политическими настроениями армий.

В тот момент на фронт уже был назначен комиссар Временного правительства. Он приехал в Минск примерно в середине мая и пришел ко мне знакомиться, но в разговоре не смог объяснить, в чем состоят его функции, права и обязанности. Я направил князю Львову телеграмму с просьбой дать мне знать, чьими инструкциями будет руководствоваться в своей деятельности на фронте новоприбывший комиссар Вырубов. Я намеревался изложить свое мнение только после того, как познакомлюсь с причинами, вызвавшими создание подобной должности. В ответ мне сообщили, что упомянутые инструкции в данный момент составляются. Когда Вырубов вновь появился у меня, я показал ему эту телеграмму и сказал, что до тех пор, пока инструкции не будут получены, я не вижу никакого дела, которым бы он мог заняться. Сверх того, в моем представлении он должен был действовать как правительственный агент, в задачу которого входила помощь главнокомандующему в его контактах с местным населением и с различными выборными организациями, возникшими в стране взамен упраздненных государственных учреждений. Вплоть до моего отъезда я так и не получил от Временного правительства никаких инструкций, так же как ничего больше не слышал о Вырубове; у меня он больше не появлялся и не проявлял никакой активности. При подобном положении дел его присутствие меня ничуть не заботило.

Как я уже говорил, в мои намерения входила поездка на Кавказ, на воды в Кисловодск. Путь туда проходил через Новочеркасск, главный город Области войска Донского. Как раз в это время там заседал Донской войсковой круг – выборное собрание, состоявшее приблизительно из четырехсот человек. Этот казачий институт самоуправления существовал с давних времен и до царствования Петра Великого. Тогда в его компетенцию входили хозяйственные вопросы, избрание войскового атамана и выборы исполнительного совета Круга, который именовался Правлением войска Донского. В результате происшедших в марте перемен Войсковой круг был восстановлен.

На протяжении двух последних столетий своего существования это казацкое собрание сохранялось только номинально – как дань традиции и церемониал вручения новому атаману символов атаманской власти. Однако уже со времен Петра Великого войсковые атаманы более не избирались самими казаками, а назначались императорами. Эта перемена была вызвана изменой малороссийского гетмана (атамана) Мазепы, который в 1709 году перед Полтавской битвой перешел со своими войсками на сторону шведского короля Карла XII.

По пути на Кавказ я решил сделать остановку в Новочеркасске. Меня интересовал порядок проведения казачьего Круга и церемония избрания атамана. Кроме того, мне хотелось понаблюдать за настроениями, преобладающими среди донских казаков. Из газетных сообщений я сделал вывод, что это собрание, несмотря на все свои демократические претензии, ориентировано совершенно иначе, чем Советы рабочих и солдатских депутатов. Войсковой круг был избран всем населением Донской области на основе всеобщего избирательного права. В число избранных попала одна женщина.

В Новочеркасск я приехал, помнится, 25 июня в три часа ночи. Мест в гостиницах найти не удалось, и я вынужден был воспользоваться приглашением одного из своих товарищей – Жеребкова, пожилые родители которого жили в Новочеркасске. Старик Жеребков[201] – от роду ему было более восьмидесяти лет – был в то время единственным казаком, пожалованным Николаем II в генерал-адъютанты, и пользовался большим уважением казачества.

В его доме меня встретили очень радушно. Я выяснил обо всем, что происходило тогда в казачьих кругах, да к тому же узнал, что генерал Каледин живет на первом этаже того же дома. Не так давно Каледин командовал на Юго-Западном фронте 8-й армией, но в условиях революции испортил отношения с генералом Брусиловым. Рано утром генерал Жеребков и я отправились в Летний театр, где заседал Войсковой круг, и зашли в атаманскую ложу, где уже сидели генерал Каледин с супругой. Между прочим, Каледин был женат на француженке.

Стоило мне появиться в ложе, как несколько моих бывших подчиненных меня узнали, один из них прошел на сцену и что-то сказал на ухо председателю Круга Богаевскому[202].

Когда закончил свою речь выступавший в тот момент депутат, Богаевский обратился к сидящим в зале и сообщил, что собрание почтил своим присутствием бывший главнокомандующий Западным фронтом. Все депутаты встали с мест и приветствовали меня аплодисментами. Я был очень доволен возможностью встретиться с донскими казаками и высказать им свои соображения о текущем положении дел и о том, какую роль могут сыграть они сами в нынешние тяжелые часы, переживаемые Россией. Взойдя на трибуну, я сказал им, как утешительно видеть, что революционный угар, охвативший всю Россию, не закружил им головы, поскольку слова «вольность» и «свобода» не новость для казачества. Именно свободолюбие и создало казаков; оно руководило ими в общественной жизни; особые казацкие вольности непременно подтверждались специальными грамотами императоров при их восшествии на трон. Однако, хорошо зная, что такое свобода, казаки понимают, что она вполне совместима с воинской дисциплиной, поддержание которой сплачивало их в великолепное войско, всегда являвшееся надежным орудием в руках военных вождей. Русская жизнь очень сложна, и я, раз затронув эту тему, принужден был, вопреки желанию, говорить долго. Моя речь длилась уже больше часа, когда я вспомнил наконец о времени. Понимая, что у Круга есть свои собственные важные дела, я хотел было сойти с трибуны, но участники собрания настойчиво потребовали, чтобы я продолжал и высказал все до конца. По настроению депутатов Круга и по тому вниманию, с которым меня слушали, я мог понять, что здесь и не пахнет духом рабочих и солдатских совдепов.

Дальнейшее пребывание на съезде только еще больше подкрепило мою уверенность. Было совершенно очевидно, что люди собрались не для обсуждения «абстрактных» вопросов политики или права, но для устройства своих собственных дел и установления упорядоченного правления своей области.

В перерывах я разговаривал с депутатами – как с рядовыми казаками, так и с офицерами. Из всех этих коротких бесед я вынес одно общее впечатление. Все обсуждали кандидатов на пост войскового атамана. Большинство выступало за генерала Каледина. Из всех казаков он больше всех отличился на войне[203].

Однако поначалу Каледин упорно возражал против своего выдвижения и уступил только настойчивым уговорам казаков. Вечером последнего дня работы Круга оставалось утвердить результаты выборов атамана и провести церемонию вручения ему так называемого бердыша[204] – длинного, по меньшей мере двухметрового скипетра с серебряным навершием и надписью, свидетельствовавшей о древнем, еще допетровском происхождении этой исторической реликвии.

Церемонию проводил председатель Круга, произнесший при этом историческую формулу, издревле применявшуюся в подобных случаях. Атаман отвечал, обязуясь верно служить интересам казаков и оберегать донское наследие. На следующий день атаман со скипетром в руках, в окружении казачьих знамен проследовал в сопровождении членов Круга из дома войскового правления в кафедральный собор, где был отслужен торжественный молебен. По окончании службы атаман вышел на площадь, на которой были выстроены все казачьи части гарнизона. Стоя на высоком помосте, он принял из рук председателя Круга другую эмблему своей власти – золотую булаву, сильно напоминающую очень длинный маршальский жезл, увенчанный короной и крестом. Духовенство вознесло молитвы, после чего атаман с булавою в руке присягнул на верность казачеству. После того как духовенство удалилось в собор, атаман, держа в руке булаву, провел смотр войск, которые затем прошли перед ним парадом.

В Новочеркасске содержался довольно значительный гарнизон, состоявший из запасных частей, готовивших пополнение для армии. Сразу же после революции солдаты гарнизона, подобно всем остальным, выбрали Совет депутатов. С самого начала работы Круга между ним и Советом установились натянутые отношения. На заседаниях Круга был поднят вопрос о роспуске совдепа. Решение, однако, было оставлено на усмотрение войскового атамана и донского правительства. Ни одна из солдатских частей гарнизона, ни Совет не приняли участия в церемонии вступления атамана в должность. Совет даже постановил его арестовать. К счастью, это решение не было исполнено, поскольку в противном случае неизбежно произошли бы вооруженные столкновения и пролилась кровь.

В своей борьбе с враждебно настроенными к казачеству рабочими и солдатскими комитетами Донской круг мог опереться на две казачьи дивизии, которые ожидали на Дону отправки на Кавказ с единственной целью – для оказания помощи британской Месопотамской армии (см. главу 21).

В тот же вечер я распрощался с гостеприимными хозяевами, в доме которых прожил около недели, и отправился в Кисловодск, куда на воды еще раньше приехала моя жена. В Кисловодске я повстречал нескольких военных, которые, как и я, покинули службу, поскольку новые условия сделали для них невозможным оставаться и далее во главе войск. Среди них был генерал Рузский, который незадолго до того по требованию Временного правительства оставил пост главнокомандующего Северным фронтом. Через три недели после приезда на Кавказ я узнал из газет о поражении наших войск в Галиции. Несмотря на то что первые их действия казались успешными, они привели к потере бывшей столицы Червоной Руси Галича. В телеграммах, поспешно разосланных по провинциальным газетам, встречались донесения фронтового комитета Северо-Западного фронта Верховному главнокомандующему и военному министру. Они свидетельствовали не только о полной дезорганизации нашей армии и ее резервов, но и о степени замешательства составителей этих донесений. Я немедленно отправил военному министру Керенскому телеграмму с копией Брусилову. В ней я доказывал непростительность допущения до печати подобного донесения. Публикация телеграммы не только сообщала врагам о беспорядке, творящемся на ведущем наступление фронте; она вдобавок ясно демонстрировала растерянность и беспомощность солдатских комитетов, влияние которых на войска не являлось для германцев секретом. Сведения такого рода безвозмездно передают в руки противника новое оружие, вдохновляя его энергично продолжать наступление и поднимая боевой дух его войск. Далее я указывал, что изъятие из армии ее лучших элементов для формирования так называемых «штурмовых» батальонов означает потерю нашими войсками еще до начала боев их единственной боеспособной части личного состава и превращает оставшихся в легкую добычу врага. Проведение наступательных операций в таких условиях, продолжал я, приводит к ненужным потерям, бессмысленному пролитию рек крови и чрезвычайно опасно, если не преступно.

Ответа на свою телеграмму от военного министра я не дождался, однако спустя два дня мне посреди ночи принесли подписанную генералом Брусиловым депешу, в которой он просил генерала Рузского и меня незамедлительно следовать в Ставку для консультаций с членами Временного правительства. В наше распоряжение был предоставлен экстренный поезд; участники совещания ожидали нашего прибытия. Мы с генералом Рузским выехали в тот же вечер, надеясь попасть в Могилев на третий день. Однако уже следующей ночью мне передали телеграмму за подписью генерала Лукомского, который заменил А. И. Деникина на посту начальника штаба Ставки. В ней он от имени Брусилова просил меня не приезжать в Могилев в связи с изменившимися обстоятельствами. Получив это сообщение еще до отъезда из Кисловодска, я, вероятнее всего, так и не тронулся бы с места. Теперь же, находясь уже в пути, я решил ехать дальше. На следующее утро в Ростове мне доставили вторую телеграмму, в которой генерал Брусилов извинялся передо мной за причиненные неудобства и повторно просил меня не приезжать в Ставку. Только по прибытии в Могилев я узнал причину присылки мне приглашения и его последующей отмены. Катастрофа армии генерала Корнилова взволновала не только Верховное командование, но и Временное правительство. Только теперь они убедились, сколь низко пал боевой дух армии. Противник свел на нет успех, сопутствовавший так называемым революционным полкам в момент их появления 1 июня. «Героические» революционные полки получили в залог своей «бессмертной» славы красные знамена!.. а уже на следующий день были прогнаны неприятелем со своих позиций и принуждены отступить на исходные рубежи. Если противник не сумел развить свой успех, то исключительно по той причине, что там находились одни только австрийские части. Газетам было велено замолчать под предлогом сохранения секретности, как будто обстоятельства, положившие конец первому наступлению революционной армии, не были одинаково хорошо известны как у нас, так и по другую сторону линии фронта.

Присутствие Керенского, который объезжал резервные дивизии и произносил зажигательные речи, нимало не способствовало поднятию боевого духа нижних чинов. Кто-то сказал про министра, что в тот период он играл роль «маленькой Жанны д'Арк», одновременно пытаясь найти выход из опасного положения. Тогда-то правительство и решило созвать в Ставке совещание, попросив генерала Брусилова пригласить главнокомандующих генералов Алексеева, Рузского и других, кого он сам сочтет желательным. В соответствии с этим Брусилов и послал мне приглашение. Когда же об этом услыхали во Временном правительстве, то дали знать в Ставку, что в случае моего участия в совещании на него не приедут сами министры. Одновременно со мной и генералом Рузским в Могилев прибыл Алексеев. Главнокомандующий Юго-Западным фронтом не смог приехать ввиду тревожного положения дел на своем участке. На следующее утро ожидали из Минска генерала Деникина. На его фронте наступление было сначала отложено, а потом и вовсе отставлено. Приезд членов Временного правительства ожидался в середине следующего дня. Военные участники совещания собрались у Брусилова и во время, остававшееся до появления в Могилеве министров, занялись анализом сложившегося положения, что позволило воспользоваться и моим присутствием в Ставке. Однако для того, чтобы не ставить в неловкое положение ни Брусилова, ни членов Временного правительства, я объявил Брусилову, что до начала совещания уеду в Петроград, где у меня накопились собственные дела, улаживание которых, после моего трехлетнего отсутствия, требовало личного вмешательства. Во время служебных поездок в Петроград у меня совершенно не оставалось времени на собственные заботы.

Поезд из Киева, который проходил в Петроград через Могилев, опоздал. В результате члены Временного правительства – Керенский и министр иностранных дел Терещенко – приехали, когда я еще дожидался, пока мой вагон прицепят к петроградскому поезду. Керенский и Терещенко приехали на роскошном царском поезде. Эти двое занимали состав о сорока четырех осях[205], и это в то время, когда за недостатком угля на железных дорогах останавливалось движение.

Трудно сказать, было ли это вызвано хвастливым тщеславием, свойственным всем выскочкам, легкомыслием или осознанной мыслью, что власть имущие при всех обстоятельствах обязаны поражать воображение простолюдинов своим великолепием. Если правительство в то время было движимо именно подобными идеями, то им было бы достаточно один раз замешаться в толпу и послушать, о чем там говорят. То, что редко или, во всяком случае, не всегда прощается даже главе государства, который находится у власти по праву рождения или – в представлении русских людей – милостью Божией, вовсе не простительно для захвативших власть выходцев из народа.

После прибытия Керенского произошел такой характерный эпизод. Совещание было назначено на три часа пополудни. Генерал Брусилов провел все утро в переговорах с приехавшими в Могилев, а потом до обеда принимал доклады, а потому не поехал встречать Керенского на вокзал. В тот день я отказался обедать у Брусилова из желания повидаться в офицерской столовой со своими бывшими подчиненными времени моего зимнего пребывания в Ставке. Во время обеда генерал-квартирмейстера Романовского вызвали к телефону. Из вагона Керенского его свояк и начальник его военного кабинета интересовался, не может ли Верховный главнокомандующий приехать в поезд военного министра. По указанию генерала Лукомского Романовский ответил, что генерал Брусилов все утро был занят, а теперь садится обедать, и просил членов Временного правительства приехать в четыре часа на совещание в губернаторский дом. Дожидаясь на вокзале отхода своего поезда, я узнал от пришедших проводить меня офицеров штаба, что Керенский, получив такой ответ, приказал генералам Брусилову и Лукомскому явиться с докладом к нему в поезд. Даже если невозможно с определенностью указать на причины, вызвавшие желание Керенского путешествовать по России на царских поездах, в данном случае невозможно ошибиться в определении мотивов, побудивших министра приказать Верховному главнокомандующему перед началом совещания явиться к нему в поезд. Спустя три дня совершилась замена Брусилова на посту Верховного главнокомандующего Корниловым. Естественно, в штабе Ставки все расценили это как результат отказа Брусилова приехать на вокзал встречать господина Керенского.

На следующий день я был в Петрограде, который внешне изменился мало. Единственное, что меня поразило, было то, что на перекрестках улиц стояли члены милиции с белыми повязками на рукавах и винтовками на левом плече, заменив хотя и менее воинственных, но гораздо более расторопных городовых прежнего времени. Военные власти были все так же любезны, что предоставили в мое распоряжение военный мотор, так как передвижение по городу другими средствами было затруднено. Я остановился в собственном доме, предполагая прожить здесь меньше недели, после чего отправиться в Москву. В это время там по предложению Временного правительства намечалось созвать особое совещание, в котором должны были участвовать не только демократические силы, но и представители других социальных слоев, общественных организаций и промышленности. Я не терял надежды появиться там и принять участие в работе, получив на то мандат какой-либо организации. Шаги в этом направлении я предполагал предпринять в самой Москве. Однако произошедшие вскоре события не позволили мне уехать.

Ранним утром 4 августа в дверь собственного дома, в котором я поселился, стали настойчиво трезвонить. Когда слуга открыл, в дом не просто вошли, а попросту ворвались не менее десятка вооруженных солдат во главе с офицером и начали быстро растекаться по всем комнатам. Офицер сначала натолкнулся на мою жену, у которой спросил, дома ли я, и потребовал показать ему занимаемую мной комнату. Я увидел входящего офицера, но не обратил внимания на следовавших за ним вооруженных людей. Его я встретил резким замечанием относительно незаконности вторжения в частный дом, к тому же – в столь раннее время, вне зависимости от важности его поручения. Офицер, однако, тотчас ответил, что имеет приказ арестовать меня. Тем временем комната заполнилась толпой вооруженных солдат. В ответ на мое требование показать имеющиеся у них документы, они предъявили мне небольшой листок бумаги – я бы сказал, из дамского блокнота, – на котором собственной рукой военного министра был написан приказ подпоручику Кузьмину: «По получению сего приказываю вам арестовать генерала Гурко». И подпись – «А. Керенский». Я был поражен бисерным, почти женским почерком. Одновременно подпоручик Кузьмин объявил, что обязан произвести обыск, но не может начать его до прибытия судейских чинов. Он предложил мне проехать вместе с ним, не дожидаясь обыска. Я отказался, заявив, что не уверен в их способности разобраться в моих бумагах и выделить из них те, которые мне не принадлежат. Подпоручик Кузьмин со мной согласился, и мы остались дожидаться приезда судейских.

Подпоручик Кузьмин был помощником командующего Петроградским военным округом. Этот пост сразу после революции занимал назначенный Временным правительством генерал Корнилов, которого теперь заменил генерал Васильковский[206], служивший в казачьих войсках, не будучи сам казаком.

Васильковский поддерживал хорошие отношения с такими людьми, как Чернов – будущий министр земледелия, руководивший социалистическими земельными реформами, а в то же время в предреволюционные дни для быстрейшего продвижения по службе искал покровительства великих князей и княгинь. Иначе говоря, он был типичным представителем той породы людей, которые пришли к власти после революции.

Из происшедшего в моем присутствии телефонного разговора я понял, что судейские чины не приедут. Позднее это объясняли тем, что министр юстиции отказался санкционировать решение Временного правительства о вызове меня в суд, поскольку не усмотрел в моих действиях ничего предосудительного. Письмо от 20 марта[207], написанное мной императору Николаю II через три дня после революции, не могло служить для их целей даже предлогом.

Они сами не находили его содержание преступным, а кроме того, амнистия, дарованная Временным правительством спустя неделю после революции, снимала с меня ответственность за подобные действия. Для обыска были присланы два молодых офицера, служившие в следственном департаменте. Разумеется, они были обязаны повиноваться, тем более что во время войны особые формальности при проведении обысков не соблюдались. Было уже 11 часов утра, когда меня в сопровождении подпоручика Кузьмина и двух вооруженных винтовками солдат посадили в автомобиль, за которым верхами следовало двое драгун. Таким порядком мы проехали по центральным улицам столицы, вызывая изумление толпы. Министр юстиции отказался дать указание о моем заключении в Петропавловскую крепость, почему меня отправили в штаб командования военного округа, где поместили в комнату, охранявшуюся двумя часовыми. На второй день моего сидения там произошел инцидент, заставивший Временное правительство перевести меня в Петропавловскую крепость. Начальника охраны, а затем и генерала Васильковского посетил некий офицер одного из гвардейских пехотных полков с тем, чтобы выяснить, соответствуют ли действительности появившиеся в газетах сообщения о моем аресте. Их разговор, несмотря на то что происходил в присутствии подчиненных, принял довольно резкую форму, после чего этот офицер удалился, а я посреди ночи был разбужен подпоручиком Кузьминым, который сообщил, что меня переводят в Петропавловскую крепость.

После того как меня привезли туда, мне зачитали правила, которые должны были соблюдаться в отношении всех лиц, заключенных в Трубецком бастионе. Этот бастион – одна из старейших построек крепости; в нем в прежние времена содержали осужденных политических преступников. Правила были составлены самим Керенским и утверждены им же в качестве министра юстиции. Первый параграф инструкции гласил, что в Трубецкой бастион Петропавловской крепости кто-либо может быть заключен исключительно по приказу министра юстиции – коим в тот момент Керенский уже не являлся. На вопрос, заданный мной коменданту, – почему данное правило не соблюдено в отношении меня, было отвечено, что он, вопреки себе, обязан подчиняться официальным распоряжениям, исходящим от Временного правительства. Должен сказать, что режим, который применялся к преступникам, заключенным в бастион по решению суда, не был особенно суровым. Однако в случае соблюдения этих правил в отношении лиц, посаженных сюда всего лишь по распоряжению министра юстиции, а тем более – вопреки его мнению, никак нельзя было считать, что порядки улучшились по сравнению с теми, что существовали при прежнем правительстве во времена монархии.

Спустя пять дней моего сидения в бастионе мне было сказано, что режим содержания будет значительно изменен в сторону смягчения. Как я узнал впоследствии, это было вызвано тем, что в бастион было посажено несколько большевиков. Оказавшись в заключении, они немедленно потребовали от властей разрешения носить вместо тюремной одежды свое собственное платье и получать пищу из своих домов или из ресторанов, а также увеличения времени ежедневных прогулок. В тот момент Временное правительство, будучи не в состоянии изыскать основания для моего обвинения и вынужденное считаться с мнением общества и голосами прессы, отчаянно искало уловку, с помощью которой могло бы оправдать мой арест. Новые решения принимались едва ли не каждые три дня. Однажды они постановили возвратить мне свободу; назавтра, еще до того, как меня успели выпустить, определили по-новому. Меня следовало бы уволить с военной службы. В конце концов они сочли необходимым издать закон, в соответствии с которым министр внутренних дел и военный министр по взаимному согласию могли издать распоряжение о высылке за границы страны любого лица, сочтенного ими опасным для сохранения новой формы государственного устройства и для «завоеванной революцией» свободы. Получалось, что на основании этого закона свобода всякого отдельно взятого человека ставилась в зависимость от мнения двух лиц, ни перед кем в своих действиях не подотчетных. Однако еще значительно раньше комендант крепости получил приказ перевести меня в другое помещение и изменить применявшийся ко мне режим содержания. Достаточно сказать, что при новом порядке меня мог навестить кто угодно, получив только разрешение коменданта, который, должен признаться, никому не отказывал. Жене позволили жить при мне, причем она могла в любое время входить и выходить из крепости. На вопросы о причинах моего ареста и о том, когда же меня выпустят, лица, принадлежавшие к Временному правительству, отвечали обещаниями, которые вплоть до самого конца не были выполнены; в итоге власти объявили, что вынуждены выслать меня за границу как лицо, «представляющее опасность для республики». Это произошло в тот момент, когда республика еще не была провозглашена правительственным декретом.

Когда правительство приняло решение о моем отъезде за границу, возникла проблема, связанная с тем, что я до сих пор считался на действительной военной службе. Им было необходимо найти причину для моего увольнения из армии. К моей жене приезжал генерал Адрианов, посланный Временным правительством с просьбой убедить меня подать в отставку. Жена отказалась выполнить это поручение. Наконец ночью 8 сентября ко мне явились двое уполномоченных Временного правительства и передали предложение властей о возможно скорейшем моем выезде за границу. Я согласился на это только при условии, что мне будет предоставлено три дня на устройство личных дел. В то же время мне было заявлено, что, в случае отказа выполнить решение Временного правительства, я буду отправлен под конвоем в далекую Сибирь. Можно задаться вопросом: а была ли разница между образом действий Временного правительства и свергнутой им власти? Возможно, отличие состояло в том, что в прежние времена никто состоявший на военной службе не мог быть подвергнут такому обращению, не будучи предварительно отчислен из армии. В моем же случае распорядиться об увольнении сначала не решались. В конце концов они пошли по простейшему пути и издали приказ с объявлением о моей отставке без указания каких бы то ни было причин.

Следует сказать, что за время моего месячного пребывания в крепости я не видел, за исключением коменданта, ни единого представителя правительства, не говоря уже о судебном ведомстве. Власти намеревались выслать меня за границу через Швецию, но исполнить свое решение были не в силах, поскольку правившие в Гельсингфорсе большевики совершенно не считались с распоряжениями Временного правительства. За три дня, проведенные мной в Петрограде на свободе, генерал Корнилов произвел попытку провести коренные перемены путем замены некоторых фигур Временного правительства. Не вдаваясь в подробности этого дела, скажу только, что первоначальные распоряжения о занятии Петрограда верными Временному правительству войсками были сделаны не просто с ведома Керенского, но в соответствии с его указаниями. Однако эти распоряжения не были тайной для петроградских советов. Керенский, будучи ими спрошен, тотчас отрекся от Корнилова и не только распорядился об отводе войск от столицы, но даже сместил генерала с поста Верховного главнокомандующего. Впрочем, жребий Корнилова был уже брошен. Ему не оставалось другого выхода, кроме попытки привести в исполнение заранее согласованный план. В случае успеха единственная разница свелась бы к тому, что Керенского не оказалось бы в составе будущего правительства, как это предполагалось ранее. Тот факт, что власти в Петрограде, которые должны были сохранять верность Корнилову, заняли в его отношении враждебную позицию, привел к полному провалу задуманного. Во время корниловского мятежа дело не дошло даже до применения оружия.

Когда в правительстве выяснили, что не в состоянии отправить меня через Финляндию, там пришли к выводу о необходимости вторично арестовать меня. Когда мне об этом сообщили, я потребовал дать мне время на устройство своих дел, после чего предложил добровольно возвратиться в крепость, не видя никакого смысла в повторении комедии своего ареста. На четвертую ночь после освобождения я по собственной воле вернулся в крепость. Несмотря на это, некоторые газеты голословно утверждали, что я пытался избежать ареста, но был пойман и препровожден в крепость под сильным караулом. Если бы побег действительно входил в мои планы, я бы не считал его ни преступлением, ни нарушением закона, так как считал свой арест неправомерным. Мне, по правде говоря, хотелось разоблачить в печати противоречивость этих сообщений и дать свое изложение случившегося. Цензор, однако, воспретил газетам печатание моих объяснений. Этот маленький инцидент показывает, что к тому времени улетучились даже последние остатки свободы печати. Произошло это именно в тот момент, когда советы, расползшиеся по всей России, а вместе с ними и Временное правительство, объявили об опасности контрреволюции. Однако, когда газеты захотели привлечь внимание к тому факту, что контрреволюция уже произошла, поскольку ни одна из свобод, провозглашенных революцией, не может быть реализована, прессе было запрещено говорить об этом.

После недели моего второго заключения в крепости Временное правительство решило позволить мне выехать из страны через Архангельск. Было очевидно, что власти чрезвычайно заинтересованы в моем отъезде. Они специально, при посредстве посольства Великобритании, просили британское начальство в Архангельске[208] помочь мне проехать через районы, находившиеся под контролем местных советских организаций, так как эти последние могли не посчитаться с распоряжениями Временного правительства.

В Архангельске британские власти отнеслись ко мне чрезвычайно благожелательно. 14 сентября я покинул Петроград, а незадолго до вечера 21-го числа адмирал Кемп, командовавший британскими военно-морскими силами в Архангельске, предложил нам с женой, в ожидании отплытия в Англию пассажирского парохода «Умтали», устроиться на его яхте, где он держал свой вымпел.

Таким образом, через два дня после отъезда из Петрограда, с помощью Временного правительства и благодаря расположению британских властей я оказался на английской территории. Однако на британскую землю я ступил только 15 октября 1917 года. Наше путешествие на борту «Умтали» вместе с вынужденными остановками на пути продлилось примерно три недели.