КалейдоскопЪ

Июльский кризис

Событие, послужившее формальным началом европейского политического кризиса, произошло 28 нюня 1914 года. В этот день в Сараево, центре Боснии, сербским националистом был убит наследник австрийского престола эрцгерцог Франц Фердинанд, племянник Франца Иосифа. Эта трагедия не стала случайностью. В начале XX века в Австро-Венгрии получило развитие националистическое движение славянских народов, вдохновителем которого была Сербия, небольшое христианское государство, завоевавшее независимость в результате долгой борьбы с Оттоманской империей и стремившееся к объединению всех балканских славян. Идея такого объединения оказывала большое влияние на славянское население Австро-Венгрии. Однако эта идея у наиболее радикальных ее приверженцев породила экстремистские взгляды, в результате чего эти люди встали на путь террора. А теперь расскажем, при каких обстоятельствах был убит эрцгерцог Франц Фердинанд.

В конце июня 1914 года на территории Боснии, быв­шей турецкой провинции, сначала оккупированной (в 1878 году), а затем и аннексированной (в 1908 году) Австро-Венгрией, проходили маневры австрийских войск. С 25 июня за учениями наблюдал Франц Фердинанд, являвшийся генеральным инспектором армии. 28 июня, на следующий день после завершения маневров, Франц Фердинанд отправился вместе с супругой на машине в Сараево с официальным визитом к местному губернатору. Торжественный въезд Франца Фердинанда в боснийский город пришелся на день всесербского национального траура «Видовдан», который ежегодно отмечался сербским народом, почитавшим за долг помянуть славян, погибших в 1389 году в битве с турками. Сербские националисты, жаловавшие австрийцев не больше турок, заранее расценили появление австрийского престолонаследника в центре Боснии как сознательное оскорбление всех балканских славян. Австрийские военные знали о таких настроениях. Франца Фердинанда предупредили, что его поездка сопряжена с риском, однако эрцгерцог, хотя, вероятно, и помнил о печальном историческом опыте — убийствах русского царя, австрийской императрицы и президента Соединенных Штатов Америки — пренебрег опасностью, посчитав ее одной из тех голословных и несерьезных угроз, которые в изобилии сыпались на правителей и политиков. Однако на этот раз угроза не оказалась пустой: эрцгерцога ждали шесть членов террористической группы. Один из них, когда Франц Фердинанд проезжал мимо него, бросил в машину бомбу, но та отскочила в сторону и угодила в следующую машину, ранив офицера охраны. Шофер эрцгерцога рванулся вперед, увеличив скорость, однако на одном из городских перекрестков повернул не в ту стоpoнy, а, когда затормозил, чтобы выполнить разворот, раздались револьверные выстрелы. По машине стрелял Гаврила Принцип, другой член террористической группы. На этот раз промаха не случилось: супруга эрцгерцога скончалась на месте, он сам десятью минутами позже. Принципа схватили. Арестовали и других террористов.

Следствие быстро установило, что все террористы являлись австрийскими подданными, которые успели до покушения на эрцгерцога побывать в Сербии, где получили оружие. Следователи сочли, что инициатором акции стала сербская националистическая организация «Народная защита», основанная в 1908 году и с этого времени выступавшая за присоединение Боснии к Сербии. На самом деле инициатором покушения была другая националистическая организация — «Союз смерти» — известная также и под другим, не менее зловещим названием «Черная рука». Впрочем, приведенное уточнение не столь и существенно: «Народная защита» постоянно помогала «Черной руке», а надзор за этой организацией осуществлял полковник Драгутин Димитриевич (он же Апис), руководитель сербской разведки, человек, признававший любые средства для достижения цели (в 1903 году Димитриевич принимал участие в заговоре против сербского короля Александра Обреновича, завершившемся убийством монарха и восстановлением на престоле династии Карагеоргиевичей),

Однако вернемся к арестованным террористам. 2 июля на допросе трое из них признались, что получили оружие в Сербии, а границу им помогли перейти сербские пограничники. У австрийцев появились веские основания обвинить Сербию в терроризме. В среде политиков и военных раздались голоса, призывавшие силой разрешить сербский иопрос. На их взгляд, сербы делали все для того, чтобы расшатать устои империи и добиться господствующего положения на Балканах.

Добавим от себя в качестве пояснения. После того как Сербия в 1813 году обрела национальную независи­мость, спустя век, в результате Балканских войн, ей удалось расширить свою территорию за счет присоединения части земель Новобазарского санджака и Македонии. Добившись значительного успеха, сербы стали все более помышлять о «Великой Сербии», объединенном государстве балканских славян. Идея такого объединения, как мы уже отмечали, оказывала большое влияние на славянское население обширных территорий, уходивших в состав Австро-Венгрии. Притязания сербов на гегемонию на Балканах вызывали у австрийских правящих кругов желание принять решительные меры для разгрома основного очага славянского национального движения — Сербии. Австрийцы полагали, что если уступить сербам, такая уступка породит цепь других слабостей, которые приведут к распаду империи.

Причастность Сербии к террористической акции, завершившейся убийством австрийского престолонаследника, подтвержденная показаниями участников покушения, подлила масла в огонь: австрийские правящие круги пришли к мысли, что война с Сербией не только желательна, но и крайне необходима. Еще до покушения на эрцгерцога граф Берхтольд, министр иностранных дел Австро-Венгрии, мысленно определил союзников в борьбе с Сербией. На взгляд министра, такими странами могли стать Турция и Болгария. Чтобы привлечь эти страны на свою сторону, Берхтольд решил воспользоваться посредничеством Германии, а для того чтобы выяснить, окажут ли немцы такую помощь — послать в Берлин своего эмиссара. Однако 4 июля, накануне отъезда эмиссара в Германию, Берхтольд, исходя из сложившейся ситуации, внес в заранее подготовленный меморандум правительства по вопросу о балканской политике ряд существенных изменений. Теперь в этом документе говорилось о том, что противоречия между Австро-Венгрией и Сербией стали «совершенно непримиримыми», и потому Австро-Венгрия сделает все возможное для того, чтобы «решительно порвать сеть, которой сербы опутывают империю». В сопроводительном письме к меморандуму Берхтольд выразил убеждение, что убийство австрийского престолонаследника явилось результатом террористической акции, «инспирированной Белградом», а резюмируя, подчеркнул, что «оплот панславянской политики на Балканах должен быть уничтожен как дестабилизирующий положение». Отправляя своего эмиссара в Берлин, Берхтольд попросил его на словах сообщить немецким властям, что Вена собирается предъявить Сербии целый ряд требований, касающихся ее политики на Балканах, а если эти требования не будут целиком выполнены, то Австро-Венгрия начнет против Сербии военные действия. И все же, исходя из действий самого Берхтольда, можно было понять, что Австро-Венгрия стремится заручиться поддержкой Германии, без которой не отважится на войну.

Однако, учитывая реалии того времени, можно прийти и к другому выводу: Австро-Венгрня могла, не опасаясь серьезных последствий, вступить в войну с Сербией без консультаций с Германией, равно как и без посторонней военной помощи. У большинства европейских держав Сербия не вызывала симпатий. Европейцы все еще помнили, как был убит Александр Обренович, да и не один, а вместе с супругой. Убийцы не только сделали свое черное дело, но и надругались над трупами, выкинув их в окно, а затем изрубив на куски саблями. Если бы Австро-Венгрия, возмущенная очередным злодеянием сербов, напала на страну — рассадник смуты и терроризма, то вполне вероятно, что европейские страны не стали бы вмешиваться в войну. Дружеские отношения с Сербией поддерживала одна Россия, но вряд ли в ее интересах было ввязываться в конфликт, да и для такого вмешательства у нее не было весомого повода. Италия, член Тройственного союза (альянса Германии, Австро-Венгрии и Италии, сложившегося в 1879-1882 годах), не стала бы препятствовать своему партнеру по коалиции. У Франции и Англии также не было причин встать на защиту Сербии. Таким образом, если бы Австро-Венгрия начала военные действия против Сербии, не занимая время на переговоры с Германией, то вполне вероятно, что локальный конфликт не превратился бы в мировую войну, да и этот конфликт, скорее всего, был бы скоро улажен — Сербии было легче принять ультиматум, чем потерять независимость.

Можно формально согласиться с установившимся мнением, что Первая Мировая война, начавшаяся столкновением между Германией и Австро-Венгрией с одной стороны и союзниками — Францией, Россией и Великобританией — с другой, была определена наличием союзов и соглашений между европейскими странами: Франция и Россия обязались помочь друг другу, если на одну из этих держав нападет Германия, Великобритания при желании могла оказать помощь Франции, партнеру по «сердечному согласию», члены Тройственного союза — Германия, Австро-Венгрия и Италия — приняли на себя обязательство действовать сообща, если на одного из участников соглашения нападут две другие державы.

Но в то же время только между собой Австро-Венгрия и Германия не были связаны официальными военными обязательствами. Инициатива привлечь немцев на свою сторону изошла от австрийцев, опасавшихся, что война с Сербией повлечет за собой и войну с Россией. Однако инициаторами этой предосторожности не были ни Берхтольд, одним из первых призвавший силой «разрешить сербский вопрос», ни Конрад фон Гетцендорф, уже на следующий день после сараевского убийства заявивший о необходимости приступить к мобилизации армии.

Сторонниками проявить осторожность и осмотрительность стали престарелый австрийский император Франц-Иосиф и глава правительства Венгрии граф Стефан Тисса. Франц-Иосиф опасался не только вероятности воевать на два фронта, но и самой войны, полагая, что столь сильное потрясение может подорвать устои империи, представлявшей собой совокупность земель с разноплеменным населением и различным социальным составом. Примерно таких же взглядов придерживался и Тисса, полагавший, что война может привести к нарушению дуализма империи, в составе которой Венгрия, хотя и уступала Австрии по количеству населения, являлась, тем не менее, ее равноправным партнером. Когда 2 июля Берхтолъд предложил Францу-Иосифу начать войну с Сербией, император настоял на другом, предписав министру сначала выслушать соображения Тиссы. Однако Тисса в тот же день в свою очередь сослался на Франца Иосифа, сообщив Берхтольду, что императору нужно время, чтобы изучить позицию Венгрии. Обескураженному министру оставалось одно: склонить императора к переговорам с Германией.

5 июля эмиссар Берхтольда был принят Вильгельмом II. Ознакомившись с меморандумом Австро-Венгрии о политике на Балканах и с сопроводительным письмом к этому документу, а также выслушав эмиссара, Вильгельм II заявил ему, что «Австро-Венгрия может рассчитывать на полную поддержку со стороны немцев», и просил довести это обещание до Франца-Иосифа. Успокоительным для австрийцев оказалось и сообщение рейхсканцлера Теобальда фон Бетмана-Гольвега, заявившего, что, по имеющейся у него информации, ни Россия, ни Англия не вмешаются в конфликт на Балканах. В то же время Вильгельм II выразил настоятельное желание, чтобы австрийцы как можно быстрее окончательно определили свою позицию, выработав конкретный план действия. Властного и импульсивного императора всегда раздражала медлительность Австро-Венгрии в принятии любого, даже самого незначительного решения.

На следующий день, 6 июля, Вильгельм II, заверив свое окружение, что Германии не угрожает розно никакая опасность, отправился на яхте «Гогенцоллерн» к норвежским фьордам в трехнедельный отпуск. К тому времени в отпуске уже находились начальник немецкого Генерального штаба и военно-морской министр, однако никаких распоряжений на их счет не последовало.

Далее события развивались следующим образом. 7 июля на заседании имперского кабинета министров Берхтольд, ободренный полученными из Берлина известиями, предложил немедленно начать военные действия против Сербии. Против выступил один Тисса. Глава правительства Венгрии предложил не спешить, а вместо необоснованной мобилизации армии направить Сербии ноту, сформулировав в документе австро-венгерские требования к этому государству, и только в случае отказа сербов их выполнить перейти к более решительным действиям. В то же время Тисса оговорил, что эти требования не должны затрагивать достоинство Сербии как суверенного государства, равно как и не должны явиться заведомо неприемлемыми. Хотя Тиссу не поддержали, не считаться с ним было нельзя: он представлял Венгрию, равноправного члена двуединой монархии. Остановились на следующем: Берхтольд не станет рекомендовать Фрашгу-Иосифу предпринимать какие-либо действия до тех пор, пока Тисса письменно не изложит суть своей особой позиции.

Изучив предложение Тиссы, Франц-Иосиф, к разочарованию Берхтольда, согласился, что начать надо с ноты. Однако Берхтольд не сложил оружия. 12 июля он предложил Тиссе направить Сербии не ноту, а ультиматум, пояснив, что лишь решительное требование с угрозой применения мер воздействия в случае отказа выполнить его в установленный ими срок может послужить полному удовлетворению интересов империи. Ответ Тиссы Берхтольда мало устроил: глава правительства Венгрии обещал подумать. Министры встретились снова 14 июля. Тисса отверг новую идею Берхтольда, но ему пришлось уступить в другом — согласиться предоставить сербам для ответа на ноту только сорок восемь часов.

Ноту составили к 19 июля, однако к этому времени австрийцы получили неприятное известие: в Петербург выехал президент Франции Пуанкаре, прибытие которого в столицу России ожидалось 20 июля. Вручать ноту Сербии во время пребывания в России французского президента было явно не к месту: французы и русские могли быстро договориться о возможных совместных действиях против империи. Рассудив таким образом, Берхтольд принял решение вручить ноту Сербии с таким расчетом, чтобы сообщение об этом прибыло в Петербург и Париж сразу после отъезда Пуанкаре, и тем самым не только лишить союзников удобного случая быстро обсудить демарш Австро-Венгрии, но и затруднить французскому президенту оперативную связь со своим правительством.

Пуанкаре отбыл из Петербурга 23 июля. Того же числа в 6 часов вечера (па двадцать пятый день после сараевского убийства) австрийский посланник в Белграде вручил ноту министру иностранных дел Сербии. Основным содержанием ноты стали австро-венгерские требования. Первое из них обязывало сербскую сторону поместить на первой странице правительственной газеты заявление о безоговорочном осуждении всяких действий, направленных на раскол Австро-Венгрии или на отделение от нее каких-либо административных образований, равно как и любой одной области. Кроме того, Австро-Венгрия потребовала от Сербии запретить в стране антиавстрийские организации, осудить всякую антиавстрийскую пропаганду, уволить из армии офицеров по спискам, представленным австро-венгерским правительством, наказать пограничников, способствовавших переходу границы участникам покушения на Франца Фердинанда, а также допустить представителей Австро-Венгрии в Сербию для участия в расследовании убийства австрийского престолонаследника. На ответ сербскому правительству предоставлялся срок, согласованный Берхтольдом и Тиссой, — 48 часов.

Николу Пашича, главу правительства Сербии, известие о поступлении австро-венгерской ноты застало в пути –– премьер-министр ехал к себе в усадьбу. Пашич вернулся в Белград только утром. К тому времени копии ноты поступили в Париж, Петербург и Берлин, однако Пуанкаре все еще был в дороге, а французский посол едва успел распаковать чемоданы в Белграде, вернувшись в столицу Сербии после болезни. Английский посол в Белграде, наоборот, только что заболел, а русский — и вовсе отсутствовал: внезапно скончавшемуся послу еще не подыскали замену. Получив ноту, члены кабинета министров Сербии, не имея возможности получить консультацию со стороны, стали ждать Пашича и только после его возвращения приступили к детальному обсуждению документа. 24 июля в Белград поступили послания из Парижа и Лондона. И французы, и англичане советовали правительству Сербии удовлетворить максимально возможное число требований австрийцев.

В тот же день министр иностранных дел Англии Эдвард Грей встретился с послами Австро-Венгрии и Германии Менсдорфом и Лихновским и предложил им склонить правительство Австро-Венгрии к продлению срока ответа на предъявленную Сербии ноту. Кроме того. Грей заявил, что считает целесообразным организовать посредничество между Австро-Венгрией и Сербией, а при необходимости — если Россия открыто выступит на стороне Сербии и объявит мобилизацию — и между Австро-Венгрией и Россией. Однако инициативы Грея поддержаны не были и, в первую очередь, Менсдорфом, заявившим, что австро-венгерская нота Сербии не является ультиматумом, и даже в том случае, если сербы не выполнят полностью предъявленные им требования, война не станет единственно приемлемым средством для разрешения сложившейся ситуации. Оставалось ждать, что ответят сербы.

Утром 25 июля члены сербского кабинета министров все еще совещались. Хотя и раздавались отдельные голоса за то, что удовлетворение всех требований австрийцев подорвет престиж Сербии как суверенного государства, правительство склонялось к тому, чтобы целиком принять поставленные в ноте условия. Положение изменилось во второй половине дня, когда в Белград поступило срочное сообщение от посла Сербии в Петербурге. Посол сообщал о том, что Россия полностью на стороне Сербии, а Николай II принял решение ввести в стране «Положение о подготовительном к войне периоде». Члены сербского кабинета министров снова вспомнили о престиже страны. На это раз решение было единодушным: удовлетворить все требования австрийцев, за исключением одного - допустить на территорию Сербии представителей Австро-Венгрии для участия в расследовании убийства престолонаследника. В 5 часов 50 минут вечера, за десять минут до истечения оговоренного в ноте срока, Никола Пашич лично вручил австрийскому посланнику ответ своего правительства. Через час австрийское посольство в полном составе уехало из Белграда.

В тот же день, поздно вечером, в Вене был подписан приказ о частичной мобилизации армии с 28 июля. Однако этот приказ не касался войск, расположенных у русской границы: австрийцы сочли целесообразным не давать оснований России для активных ответных действий.

Предосторожность австрийцев к успеху не привела: уже на следующий день Николай II принял решение осуществить частичную мобилизацию армии — привести в боевую готовность войска четырех военных округов: Киевского, Одесского, Московского и Казанского. 26 июля к мобилизации армии приступила и Сербия.

В тот же день Бетман-Гольвег связался со своими послами в Лондоне и Париже и поручил им довести до сведения официальных властей, что военные мероприятия русских расцениваются в Германии как враждебная акция. Не остался в стороне и немецкий посол в Петербурге Пурталес. Ему поручили оповестить министра иностранных дел России Сазонова, что, если мобилизация русской армии не будет прекращена, Германия ответит мобилизацией своей армии. Выполнив поручение, Пурталес сообщил Бетману-Гольвегу, что Сазонов склонен к тому, чтобы разрядить ситуацию. Кроме того, Пурталес проинформировал канцлера, что английский и французский послы в Петербурге делают все возможное для того, чтобы удержать русских от скоропалительных действий.

Получив сообщение Пурталеса, Бетман-Гольвег проинформировал о положении дел в России австрийцев. В то же время министерство иностранных дел Англии, оперируя собственной информацией, сочло вероятным, что Россия не откажется от посредничества между нею и Австро-Венгрией, а посредниками, на взгляд англичан, могли бы стать сама Англия, а также Франция, Германия и Италия. Однако реальность такого сотрудничества была крайне мала: дипломаты, как и политики, ясно не понимали, как влияют на развитие событий планы войны, коль скоро они уже приведены в действие. Наиболее трезво сумели оценить ситуацию только Джордж Бьюкенен, английский посол в Петербурге, и Жюль Камбон, французский посол в Берлине. Бьюкенен предупредил русских, что мобилизация русской армии не только вызовет цепную реакцию, но и приведет к началу военных действий. Такого же мнения придерживался и Камбон. Однако и Бьюкенен, и Камбон были только послами, а их голоса не диктовали решения людям, наделенным верховной властью.

Отметим также: каждая из держав, вовлеченных в международный конфликт, действовала по своему усмотрению, мало координируя свои действия с попытками других стран предотвратить угрозу широкомасштабной войны. В 1914 году не существовало объединения наподобие созданной после Второй Мировой войны Организации объединенных наций, поставившей себе целью поддерживать мир и осуществлять международное сотрудничество в разрешении спорных вопросов.

И все же и в 1914 году существовала возможность преодолеть возникший политический кризис. Уже 26 июля, на следующий день после разрыва дипломатических отношений между Австро-Венгрией и Сербией, министр иностранных дел Англии Эдвард Грей предложил созвать международную конференцию, чтобы обсудить положение и разработать программу действий для урегулирования конфликта.

Однако предложение Грея одобрили лишь французы. Русские сочли более целесообразным, если удастся, вступить в переговоры с австрийцами, чтобы убедить их уменьшить нажим на сербов. В то же время Россия посчитала рациональным, чтобы послы Англии, Франции и Германии в Белграде попытались уговорить сербов проявить большую терпимость к требованиям австрийцев. Статс-секретарь германского ведомства иностранных дел Готлиб фон Ягов, узнав о предложении Грея, поддержанном французами, принял английского и французского послов и, уверив обоих в безусловной заинтересованности Германии в сохранении мира, сообщил им, что более склонен поддержать инициативу России вступить в переговоры с австрийцами, но, распрощавшись с послами, не сделал даже попытки подтолкнуть австрийцев к этим переговорам. Реакция Австро-Венгрии на предложение Грея и вовсе оказалась враждебной. Ознакомившись с инициативой министра иностранных дел Англии, Берхтольд сообщил немецкому послу в Вене, что Австро-Венгрия, для того «чтобы истребить саму мысль о возможных переговорах, объявит войну Сербии в один из ближайших двух дней».

Австро-Венгрия объявила войну Сербии 28 июля. Впрочем, военные действия начались двумя днями раньше, когда австрийцы обстреляли территорию Сербии, посчитав, что сербские войска подошли слишком близко к границе. Берхтольд добился того, к чему так стремился: начать войну с Сербией до возможного вовлечения в боевые действия других стран. Правда, за месяц, истекший после сараевского убийства, положение осложнилось, однако Берхтольд, рассчитывая на быструю победу над Сербией, надеялся, что с помощью дипломатии сумеет если не исключить, то, по крайней мере, отсрочить нежелательную реакцию других европейских стран на нужное ему время.

Необходимость быстрой победы диктовалась прежде всего ограниченными возможностями австро-венгерской армии. Детально изучив разработанный Конрадом план войны и получив необходимые пояснения, Берхтольд понял, что с сербской армией, насчитывавшей шестнадцать, дивизий, одной «Минимальной балканской группой» не справиться. Требовалось усилить эту группу войсками «Эшелона Б». Но привлечение этих войск к военным действиям против Сербии оставляло «Эшелон A» — в случае нападения России на Австро-Венгрию — без необходимого подкрепления. Однако, приняв во внимание это неприятное обстоятельство, Берхтольд все же решился начать военные действия против Сербии, полагая, что Россия не станет активно ввязываться и конфликт, а начатая ею частичная мобилизация армии — не больше чем обычная демонстрация силы в период кризисной ситуации.

Другого мнения придерживался военный атташе немецкого посольства в России. Он сообщил в Берлин, что, на его взгляд, «русские начали мобилизацию армии, чтобы вступить в войну с Австро-Венгрией, если та не откажется от войны с Сербией».

Между тем в России не ограничились частичной мобилизацией армии. Были приняты и другие меры на случай войны. Военному министру было предложено незамедлительно ускорить пополнение запасов материальной части армии, а министру финансов — изъять как можно больше русских государственных вкладов из немецких и австро-венгерских банков. А 27 июля Николай II принял решение привести в боевую готовность войска еще четырех военных округов: Кавказского, Туркестанского, Омского и Иркутского. После принятого Николаем II решения переводу с мирного положения на военное подлежала половина русских вооруженных сил. Не подлежали мобилизации лишь войска, дислоцировавшиеся близ германской границы — в Польше, Белоруссии и Прибалтике.

О частичной мобилизации армии русские, в соответствии с французско-русской военной конвенцией 1913 года, уведомили французов. Ответ поступил от военного министра Франции Мессими и начальника Генерального штаба Жоффра. И тот и другой высказались за полную мобилизацию русской армии. Их можно было понять: оба военные, они считали своей обязанностью обеспечить наиболее благоприятную расстановку сил на случай войны. Военные всегда готовятся к худшему. Худшим вариантом для русских стала бы полная мобилизация немецкой и австро-венгерской армий как ответ на частичную мобилизацию русской армии. В русском Генеральном штабе отдавали себе отчет, что проведение всеобщей мобилизации в России потребует значительно большего времени по сравнению с Германией или Австро-Венгрией. Исходя из этих соображений, начальник русского Генерального штаба Янушкевич уже 28 июля высказался за немедленную полную мобилизацию армии.

Министр иностранных дел России Сазонов поддержал предложение Янушкевича, однако после совещания с французским послом в Петербурге Морисом Палеологом посчитал целесообразным сразу после указа о полной мобилизации оповестить Австро-Венгрию, Францию, Англию и Италию о том, что предпринятая Россией акция ни в коей мере не направлена против Германии, а также просить правительства этих стран довести это разъяснение до немецких властей.

29 июля Янушкевич, после встречи с Сазоновым, позвонил по телефону царю. Начальник Генерального штаба долго убеждал Николая II, что если вероятность войны весьма высока, то следует подготовиться к ней наилучшим образом, чтобы не быть застигнутыми врасплох, и потому нельзя медлить с началом всеобщей мобилизации. Николай II одобрил предложение Янушкевича.

Решение о полной мобилизации русской армии во многом повлияло на развязывание широкомасштабной войны в Европе и стало наиболее значимым в истории Российской империи. Добавим, это решение не было вызвано острой необходимостью. Возможно, на министра иностранных дел России Сазонова, поддержавшего инициативу русского Генерального штаба объявить полную мобилизацию армии, повлияла военная акция Австро-Венгрии, чьи канонерские лодки в ночь на 29 июля обстреляли Белград. Но бомбардировка не причинила городу существенного вреда, а возведенная еще турками крепость Калимегдан, стоящая на возвышенности у слияния Дуная и Савы, и вовсе не пострадала.

Однако сама по себе война на Балканах России, по существу, ничем не грозила. Как ни была мала сербская армия, даже по оценке самих австрийцев, для того чтобы разгромить сербов, им следовало привлечь к боевым действиям почти половину австро-венгерской армии («Минимальную балканскую группу» и «Эшелон Б»), а нападать на Россию одним «Эшелоном А» было явно бессмысленно. Кроме того, война с Сербией вряд ли бы стала для австро-венгерской армии легкой прогулкой, а победа, если бы и пришла, то не в те молниеносные сроки, о которых толковали Берхтольд и Конрад. Вступив на территорию Сербии, австро-венгерским войскам пришлось бы не только преодолевать упорное сопротивление неприятеля, но и считаться с рельефом местности. Горы, леса, реки и бездорожье не способствуют быстрому наступлению. Когда в 1915 году на Сербию с трех разных сторон напали войска Германии, Австро-Венгрии и Болгарии, понадобилось два месяца, чтобы сломить сопротивление сербской армии.

Исходя из этих соображений, Россия для обеспечения собственной безопасности вполне могла ограничиться частичной мобилизацией армии. Общая мобилизация вела к полной мобилизации и других европейских армий, а значит — и к европейской войне. Рейхсканцлер Германии Бетман-Гольвег, опасавшийся военных приготовлений России, уполномочил немецкого посла в Петербурге предупредить Сазонова, что «русские мобилизационные мероприятия могут вынудить немецкие власти ответить аналогичными мерами, и в таком случае войну в Европе вряд ли можно будет предотвратить». 29 июля своего канцлера поддержал Вильгельм II. Вот текст телеграммы, отправленной им Николаю II, своему кузену: «Не переусердствуй, легче разрядить ситуацию». Получив эту телеграмму после полудня, Николай II не замедлил с ответом: «Считаю за наилучшее рассмотреть австро-сербский конфликт на международной конференции в Гааге». В тот же день вечером русскин царь получил еще одну телеграмму от кайзера. Вильгельм призывал царя Николая не вмешиваться в австро-сербский конфликт и приостановить мобилизацию армии, одновременно выразив готовность выступить посредником между Россией и Австро-Венгрией. Ознакомившись с телеграммой, Николай II позвонил Сухомлинову и отменил всеобщую мобилизацию армии. Царь позвонил вовремя: на Центральном телеграфе уже готовились к отправке указа о полной мобилизации во все военные округа.

Тем временем министерство иностранных дел Англии не оставляло попыток созвать международную конференцию, все еще надеясь совместно с другими странами разработать программу действий для урегулирования конфликта. Однако ни одна другая страна, кроме Франции, официально это предложение так и не поддержала. Между тем французы, опасаясь нападения немцев, начали военные приготовления, санкционированные еще 24 июля кабинетом министров. Такими мероприятиями явились возвращение из лагерей войск в пункты постоянного расквартирования, прекращение отпусков и различных командировок военнослужащим, пополнение частей вооружением и имуществом по табелям военного времени, усиление охраны границы и важных объектов внутри страны. С введением 26 июля «Положения об угрожающей опасности» подготовительные военные мероприятия еще более расширились. Вместе с тем официально ни к частичной, ни к полной мобилизации французы не приступили.

Не объявили мобилизацию и в Германии. Однако организация немецкой сухопутной армии была такова, что не требовала длительных и сложных мобилизационных мероприятий, она в любой момент была готова к войне. Вместе с тем военный министр Германии генерал Эрих фон Фалькенгайн выражал явное беспокойство по поводу частичной мобилизации русской армии, рассмотрев в этой акции угрозу реализации плана Шлиффена. В сложившейся ситуации, на взгляд генерала, наилучшим решением стала бы всеобщая мобилизация армии. Против выступии Бетман-Гольвег и Мольтке. Рейхсканцлер предлагал не торопиться с мобилизацией, мотивируя тем, что Берхтольду, министру иностранных дел Австро-Венгрии, возможно, удастся убедить русских не ввязываться в австро-сербский конфликт, а начальник Генерального штаба выс­казывался за введение «положения, угрожающего войной», что позволило бы, не прибегая к мобилизации, выполнить ряд мероприятий, ускоряющих перевод армии на военное положение. 29 июля Фалькенгайн, Бетман-Гольвег и Мольтке вместе с военно-морским министром адмиралом Альфредом Тирпицем собрались на совещание, но так и не сумели прийти к общему мнению. Однако в тот же день, часом позже, Мольтке встал на сторону Фалъкенгайна. Тому способствовала полученная им тревожная информация. Австрийский офицер, осуществлявший связь между немецким и австро-венгерским штабами, сообщил Мольтке, что Австро-Венгрия собирается вести войну с Сербией объединенными силами «Минимальной балканской группы» и «Эшелона Б», а это означало: начнись война, восточная граница Германии окажется почти беззащитной. «Мольтке, готовясь к военным действиям, рассчитывал на сорок австро-венгерских дивизий, готовых в любой момент начать наступление на восточном фронте, а его попытались поставить перед крайне прискорбным фактом, что у своей границы с Россией Австро-Венгрия оставляет только двадцать пять дивизий, да и то с неперспективной для немцев целью –– держать оборону». Ознакомившись с информацией, Мольтке сначала высказал свое крайнее недовольство австрийскому военному атташе, а спустя некоторое время телеграфировал в Вену Конраду: «Главное — противостоять русской угрозе. Немедленно мобилизуйте свою армию против России. Германия не замедлит с мобилизацией». Поступив таким образом, Мольтке явно превысил свои полномочия, но, идя на известный риск, он исходил из того, что кайзер с рейхсканцлером нацеливали австрийцев только на войну с Сербией.

Утром 31 июля Конрад ознакомился с полученной телеграммой Берхтольда. Министр иностранных дел Австро-Венгрии сначала выразил удивление: «Ну и ну! Кто в Германии руководит правительством: Мольтке или Бетман?» — а затем, решив извлечь пользу из телеграммы, заявил Конраду: «Я уж было предположил, что Германия предпочитает оставаться в тени, а это решение немецкого Генерального штаба говорит об обратном. Будем действовать». Через несколько часов Франц-Иосиф подписал указ о полной мобилизации австро-венгерской армии, который в тот же день был опубликован в газетах.

Можно полагать с очевидной определенностью, что известие об указе Франца Иосифа заставило бы Николая II снова согласиться на полную мобилизацию русской армии, однако этот вопрос решился днем раньше. 30 июля Сазонов, после совещания с Сухомлиновым и Янушкевичем, отправился на прием к царю, который в этот день находился в своей летней резиденции в Петергофе. Военный министр и начальник Генерального штаба уговорили Сазонова еще раз попытаться убедить Николая II в необходимости полной мобилизации. К тому подталкивал Сазонова и Палеолог, французский посол в Петербурге, считавший, что война Франции и Германии неизбежна и потому стремившийся как можно раньше привлечь Россию на свою сторону. Были у Сазонова и свои заботы. Министр иностранных дел опасался, что, если Россия потеряет свое влияние на Балканах, то турки могут попытаться закрыть черноморские проливы, которые имели существенное значение для связи России с союзниками.

Сазонов застал Николая II в обществе генерала Татищева. Когда министр привел все имевшиеся у него доводы в пользу немедленной полной мобилизации, особо подчеркнув, что перевод русской армии на военное положение займет значительно больше времени по сравнению с Австро-Венгрией и Германией, первым подал голос Татищев, проговорив неуверенно: «Трудный вопрос». Николай II, после некоторого раздумья, ответил: «Я решу его».

Через некоторое время Сазонов позвонил Янушкевичу и сообщил начальнику Генерального штаба, что царь все-таки подписал указ о полной мобилизации армии. «Теперь вы можете разбить свой телефон», –– добавил Сазонов, Янушкевич грозился разбить телефонный аппарат, если во второй раз получит указ о полной мобилизации, чтобы вторично не получить извещение об его отмене и иметь возможность действовать с развязанными руками.

В тот же день указ о полной мобилизации русской армии был передан но телеграфу во все военные округа. Первым днем мобилизации и перевозок было назначено 31 июля. В этот день в 10 часов 20 минут в Берлин поступила телеграмма от немецкого посла в Петербурге Пурталеса. Посол сообщал: «Первый день полной мобилизации русской армии — 31 июля». К полученному известию в Берлине отнеслись по разному. Мольтке встретил его с явным удовлетворением, посчитав, что теперь сумеет быстро склонить Вильгельма II к всеобщей мобилизации. Бетман-Гольвег испытал противоположное чувство, потеряв надежду на то, что удастся убедить русских не ввязываться в австро-венгерский конфликт, а война затронет только Балканы.

В 12 часов 30 минут в Берлин поступило новое сообщение, на этот раз о полной мобилизации австро-венгерской армии. Теперь пришел черед действовать немцам. В час дня Вильгельм II объявил в Германии «состояние угрозы военной опасности», а спустя два часа русскому правительству был отправлен ультиматум, в котором говорилось, что если в течение двенадцати часов после получения ультиматума мобилизация русской армии не будет отменена, то в Германии также будет объявлена мобилизация. В тот же день немцы предупредили французов, что если во Франции начнется мобилизация армии, то такая акция будет расценена немцами как враждебная. Одновременно французскому правительству было предложено в течение восемнадцати часов сообщить немцам, станет ли Франция соблюдать нейтралитет в русско-германской войне.

Таким образом, 31 июля стало днем кульминации европейского политического кризиса, формальное начало которому положило убийство австрийского престолонаследника. Этого кризиса могло и не быть, если бы сразу после того, как австрийцы установили причастность Сербии к сараевскому убийству, они бы решились выступить против этого государства. Однако, вместо того чтобы действовать быстро и независимо, австрийцы 5 июля (на седьмой день после убийства престолонаследника) обратились за поддержкой к Германии. Но и после успешных переговоров в Берлине они проявили явную нерешительность, которая в сочетании с неблагоприятными обстоятельствами привела к тому, что нота Белграду была предъявлена лишь 23 июля, на двадцать пятый день после выстрелов в Сараево.

Можно предположить, что только нерешительность и медлительность Австро-Венгрии привели к общеевропейскому кризису, в то время как ни сама Австро-Венгрия, ни Германия, ни Россия не стремились превратить конфликт на Балканах в мировую войну. Австро-Венгрия хотела лишь одного: покарать Сербию, вдохновителя националистического движения. Германия после сараевского убийства сочла целесообразным поддержать престиж своего ближайшего союзника, однако сама к войне не стремилась. Россия, наоборот, посчитала необходимым поддержать сербов, но, как и Германия, не хотела войны.

30 июля, на тридцать второй день после сараевского убийства, Австро-Венгрия находилась в состоянии войны с Сербией, однако ее войска все еще оставались на исходных позициях, а на границе с Россией австро-венгерские частя и вовсе не разворачивались, едва успев получить приказ о полной мобилизации. Русские войска не были сосредоточены на границе и не угрожали ни Австро-Венгрии, ни Германии. В Германии кайзер с рейхсканцлером все еще верили, что австрийцы и русские организуют переговоры, путем которых урегулируют свои отношения, и, в отличие от начальника Генерального штаба, не стремились к мобилизации армии. Франция к 30 июля не приступила к мобилизации, ограничившись рядом военных приготовлений. Англичане, подобно немцам, все еще рассчитывали на то, что Россия не станет ввязываться в австро-сербский конфликт, используя силу.

Ситуация резко обострилась только на следующий день, когда стало известно о полной мобилизации русской и австро-венгерской армий, а Германия направила ультиматум России и, по существу, в такой же ультимативной форме сделало запрос Франции о соблюдении ею нейтралитета в русско-германской войне. Особенно обострил ситуацию немецкий ультиматум России. Отказаться от предъявленных русским требований Германия практически уже не могла, ибо такая уступка была несовместима со статусом великой державы. По той же причине и Россия не могла пойти на уступки. Стало ясно, что уже на следующий день Германия приступит к полной мобилизации армии. Однако такая акция не могла быть оставленной без ответа французами. В соответствии с франко-русской военной конвенцией 1892 года, Франция и Россия были обязаны, в случае перевода немецкой армии на военное положение, приступить к мобилизации своих армий. Кроме того, в конвенции говорилось о том, что если Франция подвергнется нападению со стороны Германии или Италии, поддержанной Германией, то Россия употребит все войска, какими она может располагать, для нападения на Германию, а если Россия подвергнется нападению Германии или Австро-Венгрии, поддержанной Германией, то Франция использует все войска, какими может располагать, для нападения на Германию.

И все-таки даже после ультимативных действий Германии еще оставалась надежда на сохранение мира. Франко-русская конвенция 1892 года предусматривала совместное выступление Франции и России против Германии только в случае нападения немцев (своими силами или в союзе с другой страной) на одну из этих держав. Перевод немецкой армии на военное положение обусловливал лишь мобилизацию французской и русской армий. Даже объявление немцами войны Франции или России (если только за ним не следовало военных действий со стороны немцев) не влекло за собой (согласно конвенции) обязательного совместного выступления этих стран против Германии. Однако вероятность того, что Германия, объявив аойну, не приступит к военным действиям, существовала скорее только теоретически. Маловероятно было и то, что Россия уступит Германии, приняв ультиматум, который в 12 часов ночи был предъявлен русскому правительству.

Создавшееся положение не могло не вызвать беспокойства во Франции. 31 июля начальник французского Генерального штаба Жоффр предложил Мессими немедленно объявить полную мобилизацию армии. Жоффр опасался, что немцы опередят французов в сосредоточении и развертывании войск на границе, а немецкие резервисты окажутся на призывных пунктах в то время, как во Франции военнообязанные резерва все еще будут находиться у себя дома. Вот выдержка из записки Жоффра военному министру:

«Правительство должно ясно понять, что начиная с сего числа каждый день промедления с объявлением полной мобилизации может обернуться потерей от 15 до 25 км территории государства. Другими словами, наша первостепенная задача — опередить неприятеля в сосредоточении и развертывании войск».

Французское правительство рассмотрело предложение начальника Генерального штаба 1 августа. К тому времени уже стало известно о том, что Россия не ответила на ультиматум Германии. Ожидая, что в тот же день немцы объявят о переводе армии на военное положение, французы из политических соображений решили начать мобилизацию своей армии только 2 августа, чтобы эта мобилизация не предшествовала германской, а явилась ответом на таковую.

Французы не ошиблись: 1 августа днем немцы объявили полную мобилизацию армии, а в 7 часов вечера того же дня немецкий посол в Петербурге Пурталес вручил министру иностранных дел России Сазонову ноту с объявлением войны. Вручение ноты происходило в драматической обстановке: взаимные обвинения и ссылки на провокационные действия других стран чередовались с сожалениями о предпринимаемых действиях н заверениями о личной симпатии, Из кабинета Сазонова Пурталес вышел «дрожащей походкой».

Однако н после объявления Германией войны России некоторая надежда на сохранение мира все еще оставалась. Русский царь, исходя из телеграммы Вильгельма II, в которой кайзер просил не нарушать границу с Германией, полагал, что война может и не начаться. В то же время Вильгельм II, возлагая надежду на нейтральную позицию Англии в случае ненападения немцев на Францию, приказал Мольтке отказаться от плана Шлиффена и направить войска не на запад, а на восток. Обескураженный Мольтке пояснил кайзеру, что на разработку нового плана войны уйдет не менее года. Кайзер ограничился тем, что запретил нарушать нейтралитет Люксембурга.

Между тем французы пытались выяснить окончательную позицию Англии в сложившейся ситуации. Не связанная официальными военными обязательствами ни с одним государством, Англия не раскрывала своих настоящих намерений даже Франции, своему партнеру по Тройственному союзу. Впрочем, эти намерения были не ясны до конца и самим англичанам. Когда 1 августа французский посол в Лондоне Поль Камбон запросил министерство иностранных дел Англии, поддержат ли англичане французов в войне с немцами, а если поддержат, то когда и какими силами, Грей ответил ему, что этот вопрос будет рассмотрен кабинетом министров. Заседание кабинета министров состоялось 2 августа. Министры сочли возможным объявить войну Германии, если немцы нарушат нейтралитет Бельгии, определенный трактатом 1839 года и гарантированный рядом держав, в том числе и Пруссией. Кроме того, министры решили прикрыть французское побережье Ла-Манша силами Королевского флота. На большее они не пошли.

Однако уже на следующий день положение изменилось. 2 августа в 7 часов вечера немецкий посол в Брюсселе вручил министру иностранных дел Бельгии ноту, в которой указывалось на то, что германское правительство имеет достоверные сведения о намерении французских войск выступить против Германии через бельгийскую территорию. Далее немцы, ссылаясь на слабость бельгийской армии, не способной без посторонней помощи отразить наступление крупных французских сил, заявляли о вынужденной необходимости нарушить нейтралитет Бельгии. Нота заканчивалась угрозой применить силу, если бельгийские войска окажут сопротивление. На ответ бельгийскому правительству давалось 24 часа. Утром 3 августа Бельгия отвергла ультимативное требование немцев о пропуске войск.

В тот же день вечером немецкий посол в Париже передал французскому правительству ноту с объявлением войны. Немцы мотивировали свои действия тем, что французские войска в нескольких местах нарушили границу с Германией, а французские самолеты летали над немецкими городами Карлсруэ и Нюрнбергом. Заметим, что эти обвинения были надуманны.

Утром 4 августа немецкие войска без объявления войны начали вторжение в Бельгию. Получив сведения о нарушении немцами бельгийского нейтралитета, англи­чане 4 августа предъявили Германии ультиматум, потребовав очистить бельгийскую территорию, предварительно сообщив о своем решении Англии к 24 часам. Германия отказалась ответить на ультиматум, и тогда англичане объявили немцам войну.

Наконец 6 августа в 18 часов Австро-Венгрия объявила войну России, а еще через несколько дней оказалась в состоянии войны с Францией, объявившей ей войну 10 августа, и с Англией, объявившей ей войну двумя днями позже. Из членов Тройственного союза не вступила в войну лишь Италия. Исходя из оборонительного характера договора, она предпочла заявить о нейтралитете. о сербах забыли. Война на территорию Сербии пришла только через четырнадцать месяцев.