КалейдоскопЪ

Америка, субмарины и Пашендаль

Президент Вудро Вильсон заявил, что Америка "слишком горда, чтобы сражаться". Эти слова отражали его собственное отвращение к войне. Идеалистичный, академичный, с высоким самомнением, он убедил себя в том, что откровенные отношения между нациями в условиях открытой дипломатии являются способом избежать конфликта. В течение 1916 года он через своего эмиссара, полковника Эдварда Хауза, предпринимал решительные действия, чтобы привести воюющие стороны к переговорам на условиях, которые он полагал справедливыми для всех, и был весьма удручен провалом своих попыток. Однако его взгляды не страдали отсутствием реализма в отношении значения силы в международных отношениях и в том, чтобы использовать силу в случае необходимости. В 1915 году он добился запрета на "неограниченные" действия немецких субмарин, пригрозив задействовать военный флот США, чтобы сохранить свободу перемещения по морям. Он дал санкцию полковнику Хаузу пообещать союзникам американскую интервенцию, в случае если они согласятся принять его условия для мирной конференции, а Германия - нет. В конце весны 1917 года, тем не менее, он не имел никаких намерений к тому, чтобы его страна вступила в войну. Не испытывали энтузиазма по этому поводу и его сограждане. Среди большой доли лиц немецкого происхождения были активисты, которые, через немецко-американский Bund (союз), организовали кампанию против вступления США в войну.

Два события изменили точку зрения Америки. Первым было неуклюжее обращение Германии к Мексике с предложением союза, подкрепленное в качестве приманки обещанием вернуть Техас, Аризону и Нью-Мехико, если Америка вступит в войну против Германии. Эта "телеграмма Циммермана" была передана американскому правительству британской морской разведкой. Независимо от них Государственный Департамент США также перехватил это послание. Будучи опубликовано 1 марта 1917 года, оно вызвало бурное возмущение. Вторым поводом стало решение Германии продолжать неограниченную кампанию с применением подводных лодок. Субмарины без предупреждения нападали на торговые суда в международных водах. Возврат к политике 1915 года обсуждался в Германии с августа 1916 года. Нарушение морского права, равно как и возможные последствия таких нарушений, прекрасно осознавались. Существующие моральные нормы не запрещали нападения на торговые суда, но требовали от налетчиков - независимо от того, были ли это надводные корабли или субмарины - остановить коммерческое судно, позволить команде сесть в шлюпки, обеспечить их пищей и водой и помочь им добраться до ближайшей суши, и лишь потом уничтожить их судно. Неограниченная политика позволяла капитанам подлодок потопить судно орудийным огнем или торпедировать его по их собственному желанию. Сторонником этой политики был адмирал Хеннинг фон Хольцендорф, начальник германского морского штаба. Его основной аргумент заключался в том, что только при тотальном уничтожении британских морских поставок война может принять благоприятный для Германии оборот - прежде чем морская блокада и истощение сил наземных войск исчерпают возможность Германии продолжать войну. В качестве подтверждения своих соображений он приводил результаты статистических выкладок, из которых следовало, что, если ежемесячно топить 600 тысяч тонн союзных, главным образом британских грузов, то это должно за пять месяцев поставить Великобританию на грань голода. Одновременно это означало прекращение поставок Франции и Италии британского каменного угля, весьма существенных для деятельности их экономики. Аналогичным аргументом руководствовался немецкий военный флот и во время Второй Мировой войны, когда в самом ее начале установил политику неограниченного потопления. Весной 1917 года немецкий военный флот, имея в своем распоряжении почти сотню подводных лодок для операций в Северном море, Атлантике, Балтийском и Средиземном морях, получили приказ начать атаки в неограниченных масштабах против двадцати миллионов тонн британского грузооборота из в общей сложности тридцати миллионов мирового, от которых зависело выживание Великобритании.

Гинденбург и Людендорф, хотя и находились по-прежнему в оппозиции канцлеру Бетману Хольвегу, с энтузиазмом восприняли меморандум Хольцендорфа от 22 декабря 1916 года, требующий введения неограниченной подводной войны. Было решено пойти на риск. "Страх перед разрывом с Соединенными Штатами,- заявил Хольцендорф на имперской конференции 9 января 1917 года, - не должен воспрепятствовать использованию нами этого оружия, которое обещает успех". Кампания, развернувшаяся в морях вокруг Британских островов, у западного побережья Франции и в Средиземном море, началась 1 февраля. Политический эффект, произведенный на Соединенные Штаты, Германия ощутила немедленно, и реакция Америки оказалась значительно более суровой, чем ожидали немцы. 26 февраля, в тот же день, когда две женщины-американки погибли с потопленным немецкой субмариной лайнером "Лакония", президент Уилсон обратился к Конгрессу с предложением вооружать американские коммерческие суда. 15 марта немецкие подводные лодки совершили открытое нападение на группу американских коммерческих судов и потопили три из них. Это был прямой вызов достоинству Соединенных Штатов как мировой державы, и президент Уилсон с неохотой решил, что не может его проигнорировать. 2 апреля, накануне специальной сессии Конгресса, он рассмотрел разработку немецкой лодочной кампании и объявил ее "войной против всех стран мира". Он обратился к Конгрессу с предложением "принять статус воюющей державы, к чему нас упорно подталкивают", и четыре дня спустя Конгресс решил, что война против Германии формально должна быть объявлена. За этим последовали Декларации против Австро-Венгрии, Турции и Болгарии, была объявлена выборочная воинская повинность (18 мая 1917 года), и вооруженные силы Соединенных Штатов начали подготовку к операциям в Европе.

Мобилизация военного флота Соединенных Штатов, в состав которого входил второй по величине после британского флот современных линкоров, сразу бесспорно изменила баланс сил в Атлантике и Северном море в пользу союзников. С декабря 1917 года, когда пять американских дредноутов присоединились к Гранд-Флиту, Флот открытого моря уже не мог надеяться выстоять в случае столкновения против силы, численно превосходящей его в отношении тридцать пять против пятнадцати. Напротив, армия США в апреле 1917 года насчитывала лишь 108 тысяч человек и ни при каких условиях не имела возможности выиграть сражение. Национальная гвардия, состоящая из 130 тысяч солдат запаса, лишь незначительно повысила ее эффективность. Лучшие американские формирования входили в состав Корпуса морской пехоты, но они насчитывали только 15 тысяч человек. Тем не менее было решено сформировать экспедиционные войска в составе одной дивизии и двух морских бригад и немедленно направить их во Францию. Тем временем призыв на военную службу должен был дать первый миллион новобранцев, за которым должен был последовать еще миллион. Ожидалось, что эти два миллиона человек прибудут во Францию в течение 1918 года.

Перспектива переброски в Европу миллионов американских солдат заставила Германию форсировать деятельность подводных лодок, чтобы обречь своих врагов на голод.Результаты первых месяцев неограниченной подводнойвойны позволяли считать, что эти усилия принесут ожидаемые плоды. В течение 1915 года подлодки потопили 227 британских кораблей (855 721 валовая тонна), в большинстве своем, в ходе первой "неограниченной кампании". В течение первой половины 1916 года они отправили на дно 610 тысяч тонн торговых грузов под флагами всех стран, но затем нападения пришлось быстро прервать, когда с мая 1916 года германское Адмиралтейство вернулось к более строгому соблюдению морского закона. К началу 1917 года, когда благодаря ускоренной программе судостроения удалось поднять число субмарин до 148, число потоплений пропорционально возросло до 195 (328391 тонна). С февраля, когда началась неограниченная война, суммарный тоннаж потопленных судов возрастал от месяца к месяцу, достигая ужасающих размеров: 520 412 тонн в феврале, 564 497 тонн в марте и 860 334 тонны в апреле. Уровень, обозначенный Хольцендорфом в 600 тысяч тонн ежемесячно, чтобы выиграть войну, был превышен, угрожая еще увеличиться и привести союзников к поражению.

Адмиралтейство ясно видело, что нет никаких средств предотвратить это бедствие. Бронирование коммерческих судов было бессмысленно, поскольку лодки атаковали суда торпедами. Минирование выходов из лодочных баз было безрезультатным, поскольку британские мины были ненадежны, а базы слишком многочисленны и слишком труднодоступны, чтобы перекрыть их все. Делались попытки охоты за подводными лодками, но они были подобны поиску иголки в стоге сена, даже на торговых маршрутах. Организация ловушек для подводных лодок в виде внешне безвредных приманок, не стоящих торпеды, знаменитых "Q-судов", замаскированных под небольшие торговые корабли, но сильно вооруженных, приносила успех лишь от случая к случаю, до тех пор пока немецкиекапитаны не стали вести себя более осмотрительно. Попытки торговых судов обходить явно опасные районы уменьшили потери лишь до тех пор, пока лодки не стали атаковать в других местах. Тем временем кровопролитие неуклонно продолжалось. Потери среди подводных лодок были незначительны: десять с октября по декабрь 1916 года и всего девять с февраля по апрель 1917 года, две из которых подорвались на германских минах. Единственное противолодочное оружие союзников, глубинные бомбы, было бесполезно, пока подводная лодка не была обнаружена, а гидрофон, единственное средство обнаружения, регистрировал присутствие лодки лишь с расстояния не больше нескольких сотен метров.

Доступным решением проблемы были конвои, однако оно встретило сопротивление Адмиралтейства. Суда, идущие группой, даже под охраной, представляли собой просто большую группу целей. Оперативный отдел Адмиралтейства писал в январе 1917 года: "Очевидно, что чем больше количество судов, составляющих конвой, тем больше шансов для успешной атаки субмарины". Эта бумага заключала, что "независимое" плавание более безопасно. Анализ, конечно, был неверным. В морских пространствах группа судов была лишь ненамного более заметна, чем единственное судно, и, не будучи обнаружена подводной лодкой, могла полным составом избегнуть атаки. Напротив, разрозненно плывущие одиночные суда предоставляли лодке гораздо больше шансов обнаружить их и атаковать. Кроме того, Адмиралтейство было введено в заблуждение другими математическими ошибками. В попытке оценить количество кораблей охраны, которые было необходимо найти в случае принятия проекта конвоев, были подсчитаны все суда, еженедельно отплывающие из британских портов, число которых равнялось двум с половиной тысячам. На основании этого был сделан вывод, что в распоряжении Адмиралтейства недостаточно военных кораблей. Но по более точному анализу нового министра морской торговли Нормана Лесли и младшего морского офицера Р. Г. Э. Хендерсона задача выглядела более выполнимой. Количество еженедельно прибывающих трансокеанских торговых судов, которые реально участвовали в военном обеспечении, составляло только 120-140, и число военных кораблей, достаточное для их охраны, могло было быть легко найдено.

К 27 апреля старшие адмиралы убедились в необходимости применить конвоирование - очевидно, не по указанию Ллойда Джорджа, как обычно считается, - и 28 апреля первый конвой отправился в плавание. 10 мая он без потерь достиг Великобритании. С тех пор конвоирование начало все шире вводиться для сопровождения всех океанских торговых судов, и потери пошли на убыль. Хотя в августе общий тоннаж потопленных судов все еще составлял 511 730 тонн, в декабре он сократился до 399 110 тонн. Но только со второго квартала 1918 года они опустились ниже 300 тысяч тонн в месяц. К этому времени четыре миллиона тонн из тридцатимиллионного тоннажа мирового грузооборота было потоплено чуть больше чем за год. Только с применением конвоев удалось обернуть вспять фатальную тенденцию; однако, как и во время второй подводной войны, развернувшейся в 1939-1943 годах, это была не единственная мера, которая привела к поражению эскадр субмарин. В числе значимых дополнительных мер были систематическая установка минных заграждений (70 тысяч на Северном барраже между Шотландией и Норвегией), выделение большого числа самолетов и дирижаблей для противолодочных патрулей в тесных водах (685 самолетов и 103 дирижабля) и увеличение численности эскортов (195 в апреле 1918 года).

Использование конвоев косвенно давало еще один важный эффект. Они вынудили субмарины для охоты на незащищенные небольшие суда приходить в прибрежные воды, где они становились легкоуязвимы для воздушных патрулей, гидрофонов и глубинных бомб и гибли на минных полях. Из 178 подводных лодок, потопленных за время войны (из 390 построенных), 41 подорвалась на мине и только 30 были уничтожены глубинными бомбами. Непосредственная атака на базы подводных лодок, как на знаменитую Зебрюгте 23 апреля 1918 года, ни в коей мере не вызвали прекращения лодочных операций. Тем не менее, несмотря на неустойчивое течение противолодочной кампании, планы Хольтцендорфа добиться победы, подавив противника тоннажем потопленных судов, так никогда и не осуществились. Если британцы и не выигрывали подводную войну, то немцы наверняка ее проигрывали.

Неограниченная подводная воина, тем не менее, вынудила Великобританию начать то, чему суждено было стать ее наиболее известной кампанией в наземной войне - Третью битву при Ипре, или Пашендаль, по названию деревни, уничтоженной в ходе наступления, которая стала его окончательной целью. В ходе первого сражения при Ипре в октябре-ноябре 1914 года старым ВЕР, удалось закрыть разрыв между открытым крылом французской армии и фламандским берегом и таким образом сомкнуть Западный фронт. Вторая, в апреле 1915 года, была отмечена первой за время войны газовой атакой на Западном фронте, которая была проведена против BEF, которые, хотя и потеряли критический участок перед городом Ипром, удержали позиции. В 1917 году военная ситуация в секторе британской армии была совершенно новой. Немцы, несмотря на успехи, достигнутые в операциях против французских и румынских войск, и прогрессирующее ослабление русской армии, были уже не в состоянии, как в год Верденского сражения, предпринимать наступательные операции. Силы их армий были перенапряжены. Гинденбург и Людендорф ожидали изменения стратегического баланса, к которому, возможно, должны были привести успехи лодочной кампании, а возможно, и окончательный крах русской армии, чтобы получить возможность перестроить свои силы для нового решающего удара. Между тем британцы, на которых в результате прерванной кампании Нивеля легло бремя продолжения войны на западе, оценивали свое положение. Дуглас Хэйг, герой первой битвы, защитник Ипра во второй, уже давно лелеял планы сделать Ипрский выступ отправным пунктом контрнаступления, которое должно было прорвать линию германской обороны, в то время как атака десанта должна была очистить берег, лишая немцев их морских баз в Бланкенберге и Остенде, что, как он надеялся, нанесет сокрушительный удар по подводным лодкам. Первоначально Хэйг предложил эту схему 7 января 1916 года, вскоре после того, как сменил Френча на посту командующего BEF. Он переработал ее для рассмотрения на конференции в Шантийи в ноябре, только чтобы увидеть, как его проект отклонили в пользу прорыва на "Дамской дороге", разработанного Нивелем. Кода же он провалился, принятие фламандского плана Хэйга стало неизбежно. Это обсуждалось на англо-французской конференции, которая состоялась в Париже 4-5 мая, когда Петэн, преемник Нивеля, заверил, что французы поддержат этот проект, проведя четыре атаки собственными силами.

К июню французы не могли больше скрывать от своих британских союзников, что эти атаки не могут быть осуществлены. 7 июня Хэйг встретился с Петэном в Касселе под Ипром, чтобы услышать, что "две французскиедивизии отказались прийти на смену двум дивизиям, находящимся на передовых позициях". На самом деле их число превышало пятьдесят, и заверения Петэна в том, что "ситуация во французской армии в тот момент была серьезной, но теперь стала более удовлетворительной", были чисто показными. Находившийся в Париже Ллойд Джордж догадался об истинном положении дел, когда предложил Петэну опровергнуть то, что "по той или иной причине вы не будете сражаться". Петэн просто улыбнулся и не сказал ничего. К июяю, когда истина о мятежах во французской армии больше не была секретом, стало ясно, что британским войсками придется сражаться в одиночку. Задача была в том, чтобы найти этому оправдание. Хэйг твердо был уверен, что они должны это сделать, и верил, что они одержат победу, - лучший повод вступить в сражение. Местные июньские события на юге Ипрского выступа давали ему основание для такой уверенности. 7 июня, в день, когда он получил от Петэна сообщение, в котором тот впервые признавал проблемы, возникшие во французской армии, Вторая армия Пламера двинулась в долго подготавливаемую атаку на хребет Мессин, которая завершилась полным успехом. Мессии восточнее Ипра продолжает линию Фламандских высот, удерживаемую немцами с первой битвы, то есть с октября 1914 года, к югу, к долине Лиса, которая отделяет равнины Бельгии от французских. Эти склоны столь пологие, что глаз случайного наблюдателя не обнаружит никаких возвышенностей. При более тщательном наблюдении обнаруживается, что позиции, занятые немцами, располагаются выше британских на протяжении всего пути к единственной настоящей возвышенности во Фландрии - горам Кеммель и Мон-де-Кат, делая для британцев невозможным наблюдение за тылами немцев от Ипра до Лилля. Долгое время стремлением британских командиров на Ипрском выступе было занять гребень Мессин. В течение 1917 года их саперные роты протянули вперед девятнадцать галерей, оканчивавшихся минными камерами, куда поместили миллион фунтов взрывчатки.

На рассвете 7 июня 1917 года с грохотом, который был слышен в Англии, заряды взорвались, и девять дивизий, включая 3-ю Австралийскую, Новозеландскую и ветеранов первого дня Соммы, 16-ю Ирландскую и 36-ю Ольстерскую, двинулись вперед. Атаку предваряли почтитри недели бомбардировки, в течение которых было выпущено три с половиной миллиона снарядов. Когда волны нападающих достигли гребня Мессии, оказалось, что выжившие защитники уже не способны оказать сопротивление, и они с незначительными потерями заняли то, что оставалось от немецких окопов. Одним ударом британцы отбросили неприятеля от южного крыла Ипрского выступа. Таким образом, стремление Хэйга двинуться в центр и оттуда начать наступление на Фламандское побережье существенно возросло. Препятствием второму крупному наступлению на Западном фронте, возникшим в результате событий на Сомме в прошлому году, стали колебания премьер-министра. Дэвида Ллойд Джорджа угнетали возрастающие потерн британской армии, составившие уже четверть миллиона только убитыми, и отчасти ничтожность военных достижений, приобретенных ценой таких жертв. Он начал искать альтернативу в действиях в Италии против австрийцев и даже против турков на Ближнем Востоке - курс, который получил название "выбивание подпорок" из-под центральной военной позиции Германии. Тем не менее и настойчивые требования Хэйга разрешить ему начать большое наступление во Фландрии возымели действие. Убежденность Хэйга в реальности выполнения его обещаний не распространялась на главного военного советника Ллойда Джорджа, генерала сэра Уильяма Робертсона, бывшего кавалериста, чей природный ум и сила характера позволили ему достичь высшего поста в британской армии. Однако он, несмотря на свои сомнения, предпочитал военное благородство Хэйга политическим уверткам премьер-министра и, когда от него потребовалось сказать решающее слово в пользу одного из этих путей, отдал свой голос за Хэйга.

В июне Ллойд Джордж сформировал еще один внутренний комитет Кабинета, в дополнение к Комитету по Дарданеллам и Военному совету, который должен был принять высшее военное руководство. Комитет по военной политике, в который входили лорд Керзон и лорд Милнер, а также южноафриканец Ян Сматс, впервые собрался 11 июня. Самая важная сессия, однако, состоялась 19 - 21 июня, когда Хэйг обрисовал свои планы и потребовал их одобрения. Ллойд Джордж не удержался от вопросов и критики. Он выразил серьезные сомнения насчет убежденности Хэйга в значении наступления Керенского, спросил о вероятности захвата баз подводных лодок и осведомился о том, как сделать наступление успешным, имея преимущество, в лучшем случае, в нехоте и равенство сил артиллерии. Два дня дискуссий не поколебали решимости Хэйга. Несмотря на страхи Ллойд Джорджа, связанные с потерями, Хэйг настаивал, что "для нас необходимо вступить в бой с неприятелем... и он совершенно уверен, что сможет достичь первой цели" - гребней Ипрских хребтов.

Это и было камнем преткновения: Хэйг хотел сражаться, Ллойд Джордж - нет. Премьер-министр видел веские причины избегать сражения: потеря множества людей ради небольших существенных выгод, не дававших победы в войне,- хотя Хэйг иногда поговаривал о "значительных результатах этого года"; то, что ни от Франции, ни от России не приходилось ждать помощи; что должна была прибыть американская армия и, наконец, что наилучшей стратегией была серия небольших атак ("тактика Петэна"), а не повторение Соммы. Он ослабил свои позиции, будучи вынужденным оказывать помощь Италии ради того, чтобы вывести Австрию из войны, но его главной ошибкой, которую трудно было ожидать от человека, столь легко подавлявшего своих коллег по партии и парламенту, стало то, что ему не хватило воли перекричать Хэйга и его лояльного сторонника Робертсона. В конечном счете он чувствовал, что не в состоянии, как гражданский премьер-министр, "навязывать свои стратегические взгляды своим военным консультантам" и был поэтому должен принять их взгляды.

Последствия были тяжелыми, "Фламандская позиция", как ее называли немцы, была одной из самых укрепленных на Западном фронте, как в географическом отношении, так и с военной точки зрения. С низких высот Пашендаля, Бродсейнде и Гелювельта передовые вражеские позиции смотрели на почти плоскую равнину, на которой три года постоянных обстрелов уничтожили последние следы растительности; также была разрушена дренажная система, создававшаяся веками, так что, когда начались дожди, которые часто идут в этой прибережной местности, поле боя вскоре оказалось затопленным и превратилось в настоящее болото. Возникновением этой трясины и отсутствием укрытия трудности BEF не ограничились. К ним немцы добавили расширение и углубление своей системы окопов и проволочных заграждений. Помимо этого, они построили сеть бетонных дотов и бункеров, часто на месте разрушенных построек, которые позволяли скрыть ведущиеся работы и маскировали завершенное сооружение. В своем окончательном виде Фламандская позиция имела целых девять слоев в глубину: передовые, линия наблюдательных постов в орудийных воронках, три линии прикрытия из насыпей или окопов, в которых во время оборонительных действий укрывались батальоны, защищающие фронт дивизии; затем следовала зона боев, содержащая пулеметные посты, поддерживаемые линией дотов. Наконец, в тыловой зоне, контратакующие формирования дивизии укрывались в бетонных бункерах, размешенных между позициями батарей артиллерии поддержки. Не меньшее значение, чем физическое размещение защитников, имело построение войск. На четвертый год войны немецкая армия признала, что защита позиции требует двух раздельных формирований, и соответствующим образом реорганизовала свои дивизии. Гарнизон окопов, который должен был выдержать начальную атаку, был сокращен и включал только роты и батальоны дивизии на линии. За ними, в тыловой зоне, располагались контратакующие дивизии, чья миссия состояла в том, чтобы двинуться вперед, как только вражеская атака будет остановлена неподвижной обороной и локальными выпадами войск на передовой.

Защитники фламандских позиций в июле 1917 года принадлежали к десяти дивизиям, включая такие стойкие и испытанные формирования, как 3-я Гвардейская и 111-я, в которой в составе 73-го Ганноверского стрелкового батальона служил Эрнст Юнгер. В основной линии обороны, которую предстояло атаковать британской Пятой армии, на одиннадцати километрах фронта было развернуто 1556 полевых и тяжелых орудий. В распоряжении британцев имелось 2299 орудий, то есть одно на пять метров, что в десять раз превышало плотность размещения на Сомме четырнадцатью месяцами раньше. Пятой армией командовал порывистый кавалерист Хьюберт Гоф, который развернул по дивизии на каждую милю. Среди них были Гвардейская, 15-я Шотландская и Горная дивизии. Они выстроились плечо к плечу между Пилкем, где британская гвардия противостояла германской к северу от Ипра, и вывороченными взрывами пнями - тем, что осталось от "Священного леса" южнее города, который, в соответствии со своим названием, стал первым укрытием BEF в 1914 году.

Пятой армии также было выделено 180 самолетов из 508, которые в общей сложности находились в зоне сражений. Их роль состояла в том, чтобы достичь преимущества в воздухе над фронтом на глубине до 7 - 8 километров, где начиналась линия немецких аэростатов наблюдения. При благоприятных условиях обзор из корзины привязанного аэростата составлял до ста километров, позволяя наблюдателю посредством телефонного провода, присоединенного к тросу, корректировать огонь артиллерии, обеспечивая высокую точность и темп стрельбы. Появление такого усовершенствования, как радио, также позволило двухместным самолетам-наблюдателям управлять артиллерийским огнем, хотя это и было трудоемкой процедурой, поскольку двухсторонняя голосовая связь была еще технически невозможна. Война в воздухе, которая в 1918 году приняла драматический оборот, в течение 1917 года в основном оставалась на уровне артиллерийского наблюдения, аэростатов заграждения и воздушных боев, чтобы приобрести или сохранить преимущество ввоздухе.

Французскую воздушную службу, хотя она и была филиалом армии, не затронули беспорядки, парализовавшие в 1917 году наземные формирования. Она эффективно действовала, против налетов немецкой авиации на Эне в апреле и мае, оказывая значительную поддержку Королевскому воздушному корпусу во время Третьей битвы при Ипре. Лучшие самолеты - "Спад" 12 и 13 - превосходили большинство германских машин в начале года, породив поколение асов. Среди них наиболее прославились Жорж Гинемер и Рене Фонк, чья техника воздушного боя была. Когда 11 сентября во время Третьей битвы при Ипре Гинемер погиб, французский Сенат постановил с почестями похоронить победителя пятидесяти трех воздушных боев в Пантеоне. Однако этот год также стал годом появления самых знаменитых немецких асов, в том числе Вермера Фосса (48 побед) и легендарного "Красного Барона" Манфреда фон Рихтгофена (80 побед), чьи достижения были обусловлены не только их летными способностями и агрессивностью, но и производством нового типа самолетов, прежде всего маневренных трипланов Фоккера, имевших значительные преимущество над британскими и французскими машинами. В течение Первой Мировой войны авиационные технологии давали очень быстрые перепады в преимуществе между одной стороной и другой. "Циклы" в разработке самолетных конструкций, ныне измеряющиеся десятилетиями, тогда составляли месяцы, а иногда лишь недели. Чуть более мощный двигатель - когда мощность колебалась между 200 и, самое большее, 300 л.с. - или небольшое усовершенствование конструкции могло дать поразительное преимущество. В течение 1917 года Королевский воздушный корпус получил три быстро разработанные передовые модели самолетов: одноместные "Сопвич Кэмел" и S.E.5, и двухместный "Бристоль Файтер". На этих машинах даже неопытные пилоты получили возможность дать достойный ответ ветеранам германской авиации. Среди британских пилотов начали появляться настоящие асы, не уступающие французским и немецким. Наиболее знаменитыми среди них стали Эдвард Мэннок, Джеймс Мак-Кадден и Альберт Болл. Мак-Кадден, в прошлом рядовой солдат, и Мэннок, убежденный социалист, были хладнокровными мастерами воздушного боя, чья манера ярко выделялась на фоне пилотов, вышедших из общественных летных школ, типичным представителем которых был Альберт Болл. Тем не менее, независимо от класса или страны, на всех успешных участников постоянное напряжение воздушных боев наложило неизгладимый отпечаток, в конечном счете отразившийся в характерном внешнем виде: "худые, как у скелета, руки, заостренный нос, плотно обтянутые скулы, улыбка одними губами, обнажающая зубы, и пристальный, с прищуром взгляд человека, который в состоянии контролировать свой страх". Исход Третьей битвы при Ипре, тем не менее, должен был решиться на земле, а не в воздухе. Как и в Вердене и на Сомме, ключевым вопросом было: сможет ли артподготовка достаточно быстро и полностью уничтожить вражеские оборонительные сооружения и защитников, чтобы нападающие смогли захватить их позиции, с которых контратака уже не могла бы их отбросить? Не было предпринято никаких начальных попыток, вроде того, что хотел осуществить на Эне Нивель, для немедленного прорыва. Вместо этого первые цели были установлены в 6 тысячах метров от начальной позиции британских войск в пределах досягаемости полевой артиллерии поддержки. После их взятия артиллерия должна была переместиться вперед, после чего процесс повторялся, пока, удар за ударом, немецкие оборонные сооружения не были пройдены, неприятельские резервы уничтожены и открывался путь в незащищенный тыл. Ключевым пунктом, который должен был быть взят на первом этапе, было "плато Гелювельт" к юго-востоку от Ипра,в трех километрах от британской передовой, чье легкое возвышение над окружающей равниной создавало значительные преимущества для наблюдения.

Бомбардировка, которая началась пятнадцатью днями раньше и в ходе которой было выпущено свыше четырех миллионов снарядов (перед Соммой был расстрелян миллион), достигла апогея к четырем часам утра 31 июля. В 3 ч. 50 мин. утра атакующие войска Второй и Пятой армий при поддержке частей французской Первой армии с левого фланга двинулись вперед в сопровождении 136 танков. Хотя земля была разбита и выщерблена годами обстрелов, поверхность была сухой, и только два танка завязли (однако позже гораздо большее число машин застряло в канавах). Пехоте также удалось развить устойчивый темп продвижения. Левый фланг быстро продвигался к вершине гребня Пилкем, продвижение в направлении Гелювельта был меньшим. Позже утром, однако, произошел, как обычно, обрыв связи между пехотой и артиллерией: кабели оказались всюду перебиты, низкая облачность делала невозможным аэронаблюдение. "Некоторые части использовали голубей, но новости от атакующих удавалось доставить только курьерам, которым иногда требовались целые часы, чтобы доставить сообщение обратно - если им вообще удавалось это сделать". В два часа пополудни заработала германская система контратаки. Интенсивный обстрел обрушился на солдат 18-го и 19-го корпусов, прорывавшихся к Гелювельту, - столь мощный, что людей в первых рядах подбрасывало в воздух. К граду немецких снарядов прибавился проливной дождь, который мгновенно превратил разбитое поле боя в жидкую грязь. Дождь продолжался на протяжении трех последующих дней, в течение которых британская нехота возобновляла атаки, а их артиллерия была перетащена на новые позиции, чтобы поддержать пехоту. 4 августа командир британской батареи, будущий лорд Белхэвен, писал о "просто ужасной грязи, которая, мне кажется, хуже, чем зимой. Земля разбивается зачастую на глубину трех метров и превращается в кашу... в центре орудийных воронок она настолько мягкая, что в ней можно утонуть с головой. Должно быть, сотни мертвых немецких солдат скрыты там, и сейчас свои же снаряды перепахивают землю и поворачивают их".

Дождь и недостаточные темпы продвижения подсказывали сэру Дугласу Хэйгу, что 4 августа следует отдать приказ о приостановке наступления до тех пор, пока позиции не смогут быть укреплены. На заседании Военного Кабинета в Лондоне, тем не менее, он настаивал на том, что атака имела "весьма удовлетворительные результаты, а потери невелики". По сравнению со сражением на Сомме, когда только в первый день погибло 20 тысяч человек, масштабы потерь действительно казались вполне сносными: с 31 июля по 3 августа Пятая армия сообщала о 7800 погибших и пропавших без вести, а Вторая армия сообщала цифру на тысячу больше. Включая раненых, общие потери, вместе с французской Первой армией, составляли около 35 тысяч. Примерно таковы же были потери немцев. Немцы, тем не менее, сохранили за собой жизненно важную территорию, и ни одна из их дивизий не была поднята для контратаки. Кронпринц Руппрехт вечером 31 июля записал в своем дневнике, что он "очень удовлетворен результатами".

Сражение, однако, только началось. Руппрехт не учел решимости Хэйга упорно следовать своему плану, несмотря на высокие потери и размокшее поле боя. 16 августа он двинул Пятую армию в атаку против Лангемарка. Сцена напоминала столкновения BEF с немецкими добровольческими дивизиями в октябре 1914 года, когда было захвачено 500 метров земли, или отвлекающее наступление Канадского корпуса в каменноугольном районе вокруг Ленса - ужасной пустыне, которую представляли собой разрушенные деревни, шахты и отвалы, где BEF понесли столь тяжелые и бессмысленные потери в течение зимы и весны 1915 года. Он также продолжил серию бесплодных атак на Плато Гелювельт, на котором позиции немцев возвышались над всем происходящим на более низких землях. Было приобретено немного земли, но потеряно много жизней.

24 августа, после неудачи третьей атаки на Гелювелът, Хэйг решил вместо Пятой армии Гофа сделать основной действующей силой при Ипре Вторую армию Пламера. Гоф, молодой по стандартам этой войны генерал, зарекомендовал себя как парень-кавалерист, известный своей порывистостью и нетерпением перед препятствиями. Его войска уже имели достаточно причин, чтобы у них осталось гораздо меньше доверия к его военному искусству, чем у его руководства. Пламер, напротив, был не только старше, чем Гоф, но и выглядел старше своих лет и, как старший, был осмотрителен и беспокоился о том, что находилось в его попечении. Он командовал сектором Ипра в течение двух лет, знал все опасные углы и сумел расположить к себе своих солдат более, чем любой генерал Первой Мировой войны, поскольку как никто другой заботился об их благополучии. Он решил, что необходимо сделать паузу, чтобы получить возможность тщательно подготовиться к следующей фазе наступления, которое должно приобрести форму последовательности ударов по германским линиям - даже более поверхностных, чем пытался провести Гоф.

Акция 27 августа была последней паузой перед попыткой захватить два медленно исчезающих участка - лес Гленкорсе и перелесок Инвернес, севернее руин деревни Гелювельт. Официальная история признает, что земля была "столь скользкой из-за дождей и так изрыта заполненными водой воронками, что темп продвижения был низким, а защита ползущей вперед артиллерии поддержки скоро была потеряна" солдатами, которые шли маршем всю ночь, а потом десять часов ожидали начала сражения. Когда оно началось, уже во втором часу дня, передовые части вскоре были задержаны непроходимой топью, в которую превратилась почва, и плотным немецким огнем. Эдвин Воэн, офицер военного времени 1-гоч Уорвикширского полка, описывает попытку его части продвигаться вперед:

"Мы шли, шатаясь, вокруг нас взрывались снаряды. Один человек встал передо мной как вкопанный; я в раздражении выругался и толкнул его коленом. Очень мягко он сказал: "Я слеп, сэр", повернулся ко мне, и я увидел, что его глаза и нос вырваны осколком. "О, Боже! Прости, сынок, - сказал я,- держись твердой земли", и он остался позади, шатаясь в своей темноте... Танк медленно взрыл землю за Спрингфилдом и открыл огонь; когда спустя миг я посмотрел туда, от него оставалась лишь съежившаяся куча железа; это был результат попадания крупного снаряда, Уже почти стемнело, и неприятель не стрелял; пропахивая последний отрезок грязи, я увидел, как гранаты рвутся вокруг дота, а с другой стороны в него вбегает группа наших. Как только все мы подошли, гарнизон бошей вышел с поднятыми руками... мы послали 16 пленных назад через открытое поле, но не успели они пройти и сотни метров, как очередь немецкого пулемета скосила их".

В доте Воэн обнаружил раненого немецкого офицера. Санитары внесли на носилках раненого британского офицера, "который радостно приветствовал меня. "Куда вас ранило?" - спросил я. "В спину около позвоночника. Вы не могли бы вытащить из-под меня мой противогаз?" Я срезал сумку и вытащил его; затем он попросил сигарету. Данхэм достал сигарету, и он сжал ее губами; я зажег спичку и поднес ее, но сигарета упала ему на грудь. Он был мертв". Позади дота Воэн наткнулся на группу не "Пленные окружили меня, растрепанные и измученные, сообщая мне об ужасах своей жизни: "Nichts essen, nichts trinken", постоянно снаряды, снаряды, снаряды... Я не мог выделить человека, чтобы отправить их назад, поэтому пришлось собрать их в воронке от снаряда вместе с моими людьми, которые засуетились вокруг пленных, разделяя с ними свои скудные пайки.

Из других воронок в темноте со всех сторон раздавались стоны и крики раненых - слабое, долгое, рыдание агонии и отчаянные вопли. Было до отвращения очевидно, что дюжины людей с серьезными ранениями заползали в поисках безопасности в новые воронки, а теперь вода поднималась, заливая их, бессильных куда-либо переместиться, и они медленно тонули. Эти крики вызывали в воображении ужасные картины - искалеченные люди, лежащие там, в надежде, что друзья должны найти их, и теперь умирающие ужасной смертью, одни среди мертвых в чернильной темноте. И мы ничего не могли сделать, чтобы помочь им; Данхзм тихо плакал рядом со мной, и все люди были под воздействием этих жалобных криков".

На этом испытания 27 августа для лейтенанта Воэна почти закончились. Перед самой полночью на смену его части пришла другая, и он повел своих уцелевших солдат обратно на позиции, которые они оставили 25 августа.

"Крики раненых теперь заметно стихли, и пока мы брели вниз, причина стала слишком явной: вода доверху заполнила воронки... Я с трудом узнал дот штаба, настолько сильно он был разрушен снарядами, которые били в него один за другим. входа лежала куча тел. Толпы солдат бежали сюда, чтобы укрыться, и были стерты шрапнелью. Я должен был взобраться на них, чтобы войти в штаб. Как только я сделал это, протянулась рука и уцепилась за мое снаряжение, Ужасаясь, я вытащил живого человека из горы трупов".

На следующее утро, когда он встал, чтобы провести смотр:

"Мои худшие страхи подтвердились. Около походной кухни стояли четыре небольшие группы растрепанных, небритых мужчин, у которых сержанты-квартирмейстеры пытались получить сведения о ком-либо из их друзей, кого они могли видеть убитыми или ранеными. Это был страшный список... от нашей счастливой маленькой банды из 90 человек осталось только 15".

Эта история характерна для третьей битвы при Ипре. Несмотря на то, что потери были меньше, чем на Сомме за приблизительно равный период - 18 тысяч убитых и пропавших без вести (раненые, утонувшие в воронках, составляли значительную часть потерь) и 50 тысяч раненых с 31 июля - сражение в силу своего неумолимо гибельного характера превращалось в ловушку: постоянная доступность вражескому наблюдению на открытой местности, лишенной строений и растительности, размокшей от дождя и на обширных пространствах просто затопленной водой, почти без перерыва прицельно обстреливаемой артиллерией. Артиллерийский огонь превращался в смертоносный ливень всякий раз, когда делались попытки атаковать объекты, которые, как ни близки были, начинали казаться недостижимо далекими, поскольку неудача следовала за неудачей. 4 сентября Хэйг был вызван в Лондон, чтобы оправдать продолжение наступления, даже втой ограниченной форме, которая была предложена предусмотрительным Пламером. Ллойд Джордж, рассматривая в целом состояние войны, доказывал, что поскольку Россия более не является участником войны, а Франция едва удерживает позиции, для Британии стратегически мудрое решение заключается в экономии ресурсов до прибытия поддержки из Америки в 1918 году. Хэйг, поддерживаемый Робертсоном, настаивал, что именно из-за ослабления других союзников третья битва при Ипре должна продолжаться. Его довод был неудачным, на самом деле Людендорф уже отводил дивизии с Западного фронта, чтобы помочь австрийцам, но, поскольку Ллойд Джордж выдвинул еще более слабый аргумент - а именно, решимость одержать победу над турками и на Итальянском фронте,- Хэйг добился своего. Генри Уилсон, смещенный помощник начальника Генерального штаба фанатичный "западник", с характерным цинизмом комментировал в своем дневнике, что схема Ллойда Джорджа должна была предоставить Хэйгу достаточно веревки, чтобы повеситься. Эксперт-консультант, которым премьер-министр хотел сменить своего главного военного подчиненного, но так и не отважился до тех пор, пока тот не был скомпрометирован явной неудачей, был, вероятно, точен. Тем не менее у Хэйга не было очевидного преемника, и его неосмотрительная стратегия и пагубный эффект, который она оказывала на его многострадальную армию, - все это должно было продолжаться за отсутствием лучшего человека или лучшего плана.

"Пошаговая" схема Пламера, для которой пауза в начале сентября была подготовкой, задумывалась трехэтапной. На каждом этапе длительная артподготовка должна была предшествовать короткому, на полторы тысячи метров, наступлению силами дивизий, развернутых на участке в тысячу метров, то есть по десять пехотинцев на каждый метр фронта. После трех недель артобстрела 1-я и 2-я Австралийские дивизии вместе с 23-й и 41-й британскими, атаковали Менин-Роуд восточнее Ипра. Артиллерия прикрытия обрушила снаряды на полосу в тысячу метров глубиной, и под этой опустошительной массой огня немцы отступили. Такой же результат был достигнут в результате боя у Полигон-Вуд 26 сентября и Бродсейнде 4 октября. Тактика Пламера "бить и держать" приносила успех. Плато Гелювельт наконец было взято, и местность непосредственно перед Ипром была выведена из-под немецкого наблюдения. Войска, тем не менее, продолжали двигаться из разрушенного города через его западную окраину и описывали кругназад, чтобы достичь поля боя; так они делали с тех пор, как в 1915 году выступ окончательно обрисовался, чтобы не попасть под огонь дальнобойных орудий, обстреливающих единственные дороги, проходящие над пропитанной водой равниной. Вопрос заключался в том, будет лиоправдана следующая серия "ударов и удержаний". Первые три, особенно под Бродсейнде, нанесли сильный удар неприятелю. 4 октября массированный огонь артиллерии Пламера накрыл немецкие контратакующие дивизии, слишком выдвинувшиеся вперед, и нанес им тяжелые потери, особенно 4-й Гвардейской. В результате немцы снова решали усовершенствовать свою систему обороны фронта. Перед Бродсейнде они перевели свои контратакующие дивизии ближе к зоне боев, чтобы захватить британскую пехоту, как только она выходила из-под защиты своей артиллерии. Как результат они просто попали под обстрел более крупнокалиберной и более дальнобойной британской артиллерии. После этого Людендорф приказал произвести следующие изменения: передовые позиции вновь должны были быть облегчены, а контратакующим дивизиям следовало удерживать тыл на позициях, с которых они не перемещались до тщательно спланированного броска при поддержке основательного артобстрела и заградительного огня.

В сущности, британская и немецкая тактики проведения операций на жутком, изуродованном взрывами и наполовину затопленном поле Ипрской битвы теперь были доведены до такого сходства, как если бы противники консультировали друг друга. Нападающие должны были уничтожить защитников чудовищным артобстрелом и занять узкую полоску земли, на которую только что падали их снаряды. Защитники затем должны были повторить этот процесс в противоположном направлении, надеясь возвратить потерянную территорию. Если считать, что решающая победа означала захват цели, эти действия напоминали совершенно бесполезное упражнение, и Хэйг мог, исходя из живых доказательств, которые почти ежедневно поставляли ему события, отказаться втягивать неприятеля в продлевание агонии противостояния, которой были охвачены обе стороны.

Даже наиболее восторженные технические историки Великой войны, всегда готовые выделить значение улучшения предохранителей снарядов полевой артиллерии или дальности стрельбы мортир (минометов), допускают, что Хэйг должен был остановиться после Бродсейнде. Он категорически решил сделать прямо противоположное. Перед Бродсейнде он сказал командующим своих армий, что "неприятель дрожит и... хороший решающий удар сможет привести к решающим результатам". Сразу после этого, в то время, когда Ллойд Джордж тайно попытался ограничить численность войск, которые посылали во Францию, чтобы возместить потери, понесенные при Ипре, Хэйг писал Робертсону, командующему имперским Генеральным щтабом: "Британские армии могут сами осуществить крупное наступление, таким образом бесспорно, что должно быть сделано все... чтобы оно получилось настолько сильным, насколько это возможно".

Следовательно, сражение в грязи под Ипром - Пашендаль, как оно было названо в честь груд кирпича, оставшихся от деревни, которая была конечной целью наступления, - должно было продолжаться. Но не с британскими солдатами в авангарде. Некоторые лучшие дивизии BEF - Гвардейская 8-я, одна из старых регулярных дивизий, 15-я Шотландская, 16-я Ирландская, 38-я Уэльсская, 56-я Лондонская - были выведены с фронта в августе и начале сентября. Единственными надежными наступательными силами, остававшимися в распоряжении Хэйта, были дивизии в АНЗАК и Канадского корпуса, которые избежали как первых этапов этой битвы, так и самых тяжелых эпизодов на Сомме годом раньше. 12 октября в сражении, названном "Первой битвой Пашендаля", Новозеландская и 3-я Австралийская дивизии предприняли попытку достичь остатков деревни на самой верхней точке территории к востоку от Ипра, расположенной на высоте 45 метров над уровнем моря, где находились окопы и доты немецкой Второй фламандской позиции стояли как последнее препятствие между BEF и вражеским тылом. "Мы практически полностью сокрушили неприятельскую оборону, - сообщил Хэйг на встрече с военными корреспондентами 9 октября. - "Неприятель может выставить против нас только плоть и кровь". Плоти и крови в данных обстоятельствах оказалось достаточно. Попав с фронта и на флангах под огонь пулеметов, солдаты АНЗАК в конечном счете отступили на позиции, с которых они начали свое наступление в этот сырой день. Земля настолько размокла, что снаряды артиллерии поддержки зарывались в грязь, не взрываясь, и только новозеландцы потеряли почти три тысячи человек в попытке прорваться сквозь неразрезанную проволоку.

Принеся в бессмысленную жертву 2-й корпус АНЗАК, Хэйг обратился к канадцам. Генералу сэру Артуру Кьюрри, командующему Канадским корпусом, Ипрский выступ был знаком с 1915 года; он больше не хотел терять здесь своих солдат. Его точный ум школьного учителя подсказывал ему, что участие в наступлении Хэйга, которого тот требовал, будет стоить "16 тысяч потерь". Тем не менее, хотя у Кьюрри была возможность обратиться за помощью к собственному правительству и таким образом дать отказ Хэйгу, он все же, после протеста, подчинился его приказу. Ранняя зима принесла почти непрерывные дожди; единственный путь, по которому можно было пробраться к вершинам гребней, лежал вдоль двух узких дамб, окруженных трясинами и потоками. 26 октября, в первый день Второй битвы Пашендаля, канадцы прорвали Первую фламандскую позицию и ценой тяжелых потерь продвинулись метров на 500. 11-я Баварская дивизия, защищавшая этот сектор, также понесла сильные потери и была отброшена с линии. 30 октября сражение продолжилось. Было занято еще немного территории, и три солдата 3-й и 4-й Канадских дивизий были награждены Крестом Виктории. 1-я и 2-я Канадские дивизии сменили их на фронте атаки для нового наступления 6 ноября, когда было захвачено то, что осталось от деревни Пашендаль. Финальное наступление было осуществлено 10 ноября, линия фронта была выровнена. Вторая битва при Пашендале стоила четырем дивизиям Канадского корпуса 15 634 убитых и раненых - число, почти точно предсказанное Кьюрри в октябре.

Значение Пашендаля, как называют Третью битву при Ипре, не поддается объяснению. Она облегчила давление на французскую армию, все еще ощущавшую на себе последствия мятежей, хотя нет подтверждения тому, что Гинденбург и Людендорф достаточно хорошо были осведомлены о проблемах Нетэна, чтобы планировали извлечь из этого пользу. У них было слишком много своих собственных проблем - подпирания австрийских союзниковурегулирования хаоса на русском фронте, - чтобы начинать второй Верден. Кроме того, осенью 1917 года программа реабилитации, организованная Петэном, произвела определенный эффект во французской армии, 23 октября она провела атаку около "Дамской дороги", возвратив около двенадцати километров фронта, на глубину пять километров, за четыре дня, - результат, эквивалентный тому, который был достигнут под Ипром ценой таких усилий и потерь за девяносто девять дней.

Эдмондс, официальный английский историк, оправдывает постоянное возобновление Хэйгом сражений при Пашендале тем, что это привлекло восемьдесят восемь дивизий на Ипрский фронт, в то время как "общие силы союзников, задействованных в операции, насчитывали только 6 французских дивизий и 43 дивизии из Британии и Доминиона Австралии, Новой Зеландии и Канады". Контекст выносит ему приговор в перспективе: восемьдесят восемь дивизий составляли только треть немецкой армии, в то время как сорок три дивизии Хэйга - более половины его войск. Что неоспоримо, так это тот факт, что почти 70 тысяч его солдат погибли в грязевой пустыне Ипрского поля боя и свыше 170 тысяч было ранено. Потери немцев могли быть более серьезны - статистические диспуты делают аргументы бесполезными,- но в то время как англичане отдали этому сражению все свои силы, у Гинденбурга и Людендорфа была еще одна армия в России, чтобы начать войну на западе сначала. Британия не имела другой армии. Хотя она, подобно Франции, позже ввела воинскую повинность, это была неотложная мера, вызванная войной, но не принцип национальной политики. К концу 1917 года на службу был привлечен каждый, кого можно было забрать с фермы или завода, в ряды рекрутов начали сгонять тех, кого "Новые армии" в расцвете добровольческого движения 1914 - 1915 годов отвергли бы с первого взгляда - люди с ввалившейся грудью, сутулыми плечами, низкорослые, близорукие, люди старше призывного возраста. Их физические недостатки были подтверждением отчаянной нехватки солдат в Великобритании в сочетании с расточительным отношением Хэйга к людям. В битву при Сомме он послал цвет британской молодежи, где их ждали смерть или увечье. В Пашендале он бросил уцелевших в трясину отчаяния.