КалейдоскопЪ

Подготовка операции

Получив утверждение на самом высоком уровне – в Ставке Верховного Главнокомандования, – подготовка наступления логично переносилась на прочие этажи военной машины русской Действующей армии. Уже 5 апреля, всего лишь через четыре дня после получения карт-бланша на прорыв, главкоюз ген. А. А. Брусилов провел в Волочиске совещание с начальниками входящих в состав Юго-Западного фронта армий, то есть непосредственно со своими подчиненными. Генерал Брусилов должен был довести до сведения своих командармов результаты совещания в Ставке, решения этого совещания и совместными усилиями разработать ту схему действий армий Юго-Западного фронта в предстоящем наступлении, что послужит костяком при составлении фронтовой наступательной операции.

И тут, как четырьмя днями ранее в Ставке, на более низком уровне, ген. А. А. Брусилов вновь столкнулся с неверием высших командиров в собственные силы. Из четырех командармов целых два (половина!) – командарм-8 ген. А. М. Каледин и командарм-7 ген. Д. Г. Щербачев – объявили, что рассчитывать на успех вряд ли стоит надеяться. Командарм-11 ген. В. В. Сахаров пассивно соглашался с точкой зрения главкоюза, и лишь заместитель командарма-9 ген. А. М. Крымов (сам командарм ген. П. А. Лечицкий был болен) от имени своего начальника выразил полное согласие на наступление с решительными целями.

Русские стрелки в строю

Таким образом, положение генерала Брусилова оказалось очень и очень непростым: вновь пришлось прибегнуть к убеждениям, а то и угрозам. Когда генерал Щербачев уже согласился, генерал Каледин по-прежнему продолжал сомневаться в успехе. И тогда главкоюз просто пригрозил ген. А. М. Каледину сменой или передачей главного удара в другую армию (с самого начала подразумевалось, что главный удар будет поручен 8-й армии, как стоявшей на стыке с армиями Западного фронта, наносившего главный удар вообще, то есть чтобы способствовать усилиям фронта генерала Эверта). Ни быть отстраненным, ни отказаться от главного удара честолюбивый генерал Каледин не согласился, и, значит, А. А. Брусилов сумел-таки склонить своих подчиненных к производству наступления. После этого главкоюз безусловно заявил, что сам приказ о необходимости и неизбежности наступления обсуждению не подлежит, а потому требования к войскам будут самые решительные.

Проведя совещание с командармами по поводу решений Ставки относительно плана предстоящей кампании, ген. А. А. Брусилов приступил к непосредственной подготовке наступления своего фронта. Главкоюз, прежде всего, исходил из поставленной перед вверенными ему войсками задачи – нанести поражение противостоящему противнику и развитием успеха попытаться отвлечь на себя часть неприятельских резервов. Эта задача, в первую голову, должна была решаться за счет тактики. А именно – прорыв фронта врага на ряде участков, дабы втянуть в сражение на уничтожение большую часть противостоящих войсковых единиц австрийцев. Именно прорыв укрепленного фронта австро-венгров ставился в качестве приоритетной задачи. Предполагалось, что развитие достигнутого успеха в глубину будет производиться совместно с армиями Западного фронта, наносящими главный удар, и, значит, при непосредственном руководстве со стороны Ставки Верховного Главнокомандования.

Сознавая, что даже первая задача – прорыв – есть дело весьма трудное, что подтверждали неудачи 7-й и 9-й армий на Стрыпе и 2-й и 10-й армий на Нарочи, ген. А. А. Брусилов полностью сосредоточился на тактической составляющей операции своего фронта. Тем более повторимся, что именно это наиболее соответствовало поставленной задаче. Если штаб Западного фронта, наносивший удар на одном участке (но зато – мощнейший удар), должен был подумать и об оперативном развитии успеха, то штаб Юго-Западного фронта должен был в первую очередь озаботиться разгромом всех тех неприятельских войск, что вообще находятся перед армиями Юго-Западного фронта. При таком подходе на развитие успеха в глубину не оставалось бы ни резервов, ни дополнительной техники, так как удар должен был бы наноситься во всех четырех армиях фронта. Советский исследователь справедливо подмечает: «Операция начинается с тактического акта, чрезвычайно трудного по своему выполнению – прорыва неприятельского укрепленного расположения, исход которого может резко повлиять на соотношение сил – сразу же изменить стратегическую обстановку, то есть вызвать у обороняющегося такие потери в живой силе и материальной части, которые стоят проигрыша многодневной полевой операции»[22].

При этом подготовка операции производилась совершенно отличным от прошлого неудачного опыта образом. Если на Северном и Западном фронтах командующие избирали один участок для наступления, дабы использовать всю артиллерийскую массу по максимуму в одном месте, то главкоюз решил подготовить для прорыва ударный участок в каждой армии из четырех, плюс участки прорыва в нескольких корпусах одной армии. Таким образом, безусловно, распылялись силы русских армий, но зато одновременно распылялись и неприятельские резервы: следовательно, перевод военных действий в маневренную плоскость давал преимущество русским, имевшим общее численное превосходство. Правда, здесь нельзя не отметить в качестве недостатка в организации предстоящего наступления, что вопрос о совместных действиях ударных групп смежных армий штабом фронта даже и не ставился. Каждая армия должна была действовать самостоятельно, что, прежде всего, отвечало задачам, поставленным перед Юго-Западным фронтом Ставкой: сковать неприятельские резервы южнее Полесья и привлечь на себя новые резервы противника, дабы всемерно облегчить главный удар, наносимый армиями Западного фронта.

Как уже говорилось, главный удар в войсках генерала Брусилова должна была наносить 8-я армия, стоявшая на стыке Западного и Юго-Западного фронтов, в общем направлении на Луцк. При этом предполагалось, что в двадцативерстной полосе атаки будет сосредоточено до ста пятидесяти тысяч штыков, поддерживаемых возможным максимумом тяжелой артиллерии. Дабы проконтролировать подготовку к наступлению, ген. А. А. Брусилов лично осмотрел местность на предполагаемом направлении главного удара в 8-й армии, а на прочие участки выезжали его доверенные лица из штаба фронта.

Бесспорно, что русские военачальники столкнулись с нелегкой проблемой: организация прорыва сильно укрепленной неприятельской обороны, состоявшей из двух-трех оборонительных полос. Как говорит военная теория, участок, избранный для прорыва, должен иметь несколько благоприятных условий во имя реализации успеха. И именно это наряду с непосредственной подготовкой вверенных им войск, и должны были учесть русские командиры.

В числе прочих, главнейшие условия, необходимые для успеха прорыва, должны предусматривать, чтобы избранный участок предстоящего наступления:

«1) лежал на таком направлении, которое позволило бы маневрирующей части ударной группы при развитии прорыва быстро достигнуть решительных результатов;

2) представлял собой местность, благоприятную для выполнения задач прорывающей и маневрирующей частей ударной группы…

3) имел выгодные условия для артиллерийской работы;

4) имел бы выгодные местные условия для занятия прорывающей частью ударной группы исходного положения для атаки, скрытного размещения артиллерии, скрытного сосредоточения войск, наносящих главный удар, а также более или менее укрытого ближнего тыла для питания боя;

5) важно, чтобы участок, избранный для прорыва, в то же время являлся участком наименьшего сопротивления противника»[23].

Напротив избранных участков прорыва сосредоточивались артиллерия и резервы. При этом первоначально ген. А. А. Брусилов рассчитывал и на маневрирование. Так, в районе Ковеля главкоюз предполагал создать угрожающие «клещи» одновременным движением в этот район и с юга, от Луцка, который предполагалось захватить с ходу главными силами, и с севера движением 4-го кавалерийского и 46-го армейского корпусов, поддержанных легкой артиллерией. Штабом фронта подразумевалось, что угроза окружения вынудит неприятеля отступить от Ковеля без боя.

Сроком окончательной подготовки армий Юго-Западного фронта к производству наступления ген. А. А. Брусилов назначил 10 мая, так как окончательный срок операции еще не был выбран Ставкой, да и зависела эта дата от многих причин политического и военно-технического характера.

Между тем план атаки неприятельской обороны в том виде, в каком он разрабатывался штабом Юго-Западного фронта – прорыв в каждой из армий, – был подвергнут критике «сверху». В частности, Начальник Штаба Верховного Главнокомандующего ген. М. В. Алексеев сомневался в успехе армий Юго-Западного фронта одновременным прорывом обороны противника в нескольких направлениях. Однако генерал Брусилов ручался за успех, а сам удар фронта все-таки был вспомогательным. Памятуя, что главной задачей Юго-Западного фронта ставится не допустить перебросок на направление главного удара, наносимого армиями Западного фронта, М. В. Алексеев в конечном счете согласился с точкой зрения главкоюза.

Оперативное планирование наступательных операций фронтов в сжатом виде было отражено в общем документе по армиям Восточного фронта. Как говорилось выше, 11 апреля 1916 года, за подписью императора, генерал Алексеев отдал директиву по фронтам о предстоящем наступлении в кампанию 1916 года. Верховный Главнокомандующий, в частности, повелевал:

«…главный удар будут наносить армии Западного фронта. Армии Северного и Юго-Западного фронтов оказывают содействие, нанося удары с надлежащей энергией и настойчивостью как для производства частных прорывов в неприятельском расположении, так и для поражения находящихся против них сил противника…

«Юго-Западный фронт, тревожа противника на всем протяжении своего расположения, главную атаку производит войсками 8-й армии в общем направлении на Луцк…»

В свою очередь, генерал Брусилов в директиве по армиям фронта указал, что Юго-Западный фронт обязывается оказывать содействие Западному фронту энергичным наступлением. То есть основной целью войск ставилось отвлечение на себя австро-германских резервов и разгром противостоящего русским армиям неприятеля. По поводу оперативного творчества командармов на ближайшие сроки главкоюз указал: «Удары на фронтах армий ввиду ограниченности транспортных средств придется вести накоротке, стремясь, прежде всего, нанести поражение живой силе противника»[24].

Таким образом, как это ни парадоксально, но малая густота железнодорожной сети вынудила командующего фронтом в качестве основного объекта приложения сил войск в операции назначить разгром живой силы врага, а не занятие географических рубежей, как то было принято при Ставке первого состава. Конечно, отчасти этому способствовали и перемены в Верховном Командовании, вызвавшие отказ от наиболее одиозных негативных аспектов стратегии прежней Ставки под руководством великого князя Николая Николаевича. Помимо прочего, главкоюз вполне мог рассчитывать на моральный настрой своих армий. Войска Юго-Западного фронта рвались в бой, будучи уверены в успехе, так как наступать им предстояло не на германцев, а на австрийцев. По замечанию офицеров, те части, что хоть раз дрались с немцами, были убеждены в легких победах над войсками Двуединой монархии. Поэтому войска, желавшие бить именно австрийцев, всегда имели веру в успех наступления[25].

Убежденность главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта подкреплялась выбором командиров, большинство из которых он знал лично, и потому мог на них вполне рассчитывать. Действительно, командарм-8 ген. А. М. Каледин в 1914–1915 годах. являлся прямым подчиненным ген. А. А. Брусилова, который тогда командовал 8-й армией. Командармы-11 и -7 в первый год войны воевали в составе 3-й армии, тесно взаимодействовавшей с 8-й армией генерала Брусилова и периодически оперативно подчинявшейся командарму-8. Командарм-9 ген. П. А. Лечицкий, так же как и ген. А. А. Брусилов, всю войну провел на Юго-Западном фронте, где 8-я и 9-я армии сражались бок о бок. В памятке к письму М. В. Алексеева от 3 мая ген. А. А. Брусилов отмечал, что скептицизм в возможности успеха всегда развивается под влиянием неудач. Поэтому единственным лечением является победа, для достижения которой необходим тщательный выбор начальствующего состава с устранением всех негодных начальников[26]. Представляется, что к моменту наступления главкоюз должен был быть довольным своими подчиненными.

Неприятельские позиции, на которых австро-германцы находились с осени 1915 года, были сильно укреплены ими за это время: командование Центральных держав в кампании 1916 года предполагало вести большие сражения на Западе, в то время как на Востоке им предстояло обороняться. К 1916 году стало окончательно ясно, что наступать на обоих фронтах немцы не могут, поэтому им следовало заранее выбирать, где наступать, а где обороняться. Так что оборонительные рубежи на Восточном фронте тщательно готовились противником к предстоящим боям, чтобы сдержать напор русских, пока немцы будут драться во Франции, а австрийцы – сокрушать Италию.

Австро-германские рубежи состояли из трех полос обороны, каждая из которых сама по себе являлась сильно укрепленной позицией: пулеметные точки, скрытые батареи, замаскированные минометные позиции, развитая система ходов сообщения. В тылу укрепленной полосы проводились узкоколейные железные дороги, дабы войска не испытывали перебоев со снабжением на любом атакуемом участке. Каждая позиция, в свою очередь, состояла из двух-трех линий окопов. Проволочные заграждения, к части из которых был подключен электрический ток, фугасы, минирование подступов также были характерными признаками девятимесячного укрепления австро-германской оборонительной полосы на австро-русском участке Восточного фронта. Все это готовилось для встречи русских атак, хотя немцы и рассчитывали, что к крупномасштабному наступлению русские в 1916 году не будут готовы. Нехватка тяжелой артиллерии в России также не была секретом для стран Четверного союза.

Поэтому штабом Юго-Западного фронта проводилась большая подготовительная работа как по учебе войск, так и по фортификационному строительству. Как впоследствии сообщал один из участников прорыва, в указаниях по армиям фронта штаб генерала Брусилова требовал, чтобы «армии теперь же приступили к методической подготовке операции, положив в основу:

а) скрытность подготовки операции;

б) постепенность перегруппировок войск в соответствии с принятым планом действий, с тем, чтобы быть в готовности для атаки не позже 1 мая;

в) участки, избранные для развертывания ударной группы, должны быть соответствующим образом и заблаговременно подготовлены;

г) начальствующим лицам надлежит тщательно изучить путем личных разведок местность, на которой их частям придется действовать;

д) план операции должен быть детально разработан в штабе армии и заблаговременно сообщен непосредственным исполнителям.

При этом указывалось, что атака должна быть проведена по строго обдуманному и рассчитанному плану, причем намеченный план разрабатывать в деталях не в кабинете по карте, а на месте показом, совместно с исполнителями атаки от пехоты и артиллерии»[27].

Для выдвижения войск на исходные перед началом наступления рубежи использовались наступательные плацдармы, взятые как пример с Французского фронта, где союзники и не могли иными способами прорвать оборону германцев. Строительство плацдармов подразумевало максимально возможное сближение исходной линии атаки с окопами врага. Этим понижались потери при атаке на ровной местности под сосредоточенным огнем пулеметов и артиллерии обороняющейся стороны: в данный момент потери атакующей стороны были наибольшими. Инициатором создания инженерных наступательных плацдармов выступил Константин Иванович Величко – начальник инженерного корпуса Юго-Западного фронта.

Технология использования плацдармов для атакующего боя в своих основных чертах разрабатывалась еще в 1915 году. Ставя целью войск овладеть укреплениями противника и разбить, не дав оправиться, «Инструкция об общей атаке», разработанная в Ставке специально для подготовки наступления в 1916 году, делала упор на том, что в условиях позиционной войны «местность должна быть подготовлена так, чтобы допускать начало атаки на близком от противника расстоянии, непрерывное снабжение людьми, продовольствием, патронами, быструю эвакуацию раненых в тыл, свободное перемещение артиллерии». Подготовка местности для атакующих частей и заключалась в строительстве плацдармов, которые должны были располагаться за общим фронтом. Предполагалось, что «до момента атаки пехота будет находиться укрыто в плацдармах, которые располагаются за фронтом и доставляют ей свободу развертывания». Данная «Инструкция», предписывая начальнику находиться вместе с войсками, а не на специально оборудованном пункте в тылу, чтобы всегда иметь возможность повлиять на постоянно меняющуюся обстановку, вне жесткой зависимости от первоначальных планов, допускала, что каждый пехотинец должен быть снабжен 250 патронами, двухдневным запасом продуктов и несколькими ручными гранатами.

Русское командование, безусловно, вынесло определенный опыт из неудавшихся атакующих действий англо-французов на Западном фронте, которым союзники делились с русскими. И в связи с этим упомянутый документ рекомендовал указывать в качестве цели продвигающимся вперед частям не линию окопов, а «предметы, расположенные на местности в тылу укрепленной позиции противника, овладение коими подтвердит, что достигнут первый результат, а именно – линия, занимаемая противником, прорвана». Успех контратак обороняющейся стороны, действующей в знакомых условиях, был правилом на всех фронтах Мировой войны. Поэтому было необходимо обеспечить «безостановочность в действиях», дабы атакующие цепи не задерживались в занятых окопах, а продвигались дальше, и содействие атаке со стороны артиллерии. Так что «Инструкция» определяла первой обязанностью своих орудий «во что бы то ни стало привести к молчанию батареи противника», чтобы максимально снизить эффективность и мощь неприятельских контратак.

Был учтен и опыт неудачного для русских наступления армий Северного и Западного фронтов у озера Нарочь в марте 1916 года. Со ссылкой на французский опыт в апреле в Ставке была составлена «Записка по поводу выполнения операций на Юго-Западном фронте в декабре 1915 года и Северном и Западном фронтах в марте 1916 года». В этом документе указывалось, что «успешному выполнению атаки должно предшествовать сближение с противником примерно на сто саженей окопами и устройство исходного положения в виде укрепленных плацдармов по определенно выработанному плану…»[28].

С другой стороны, отвлечение солдат для производства земляных работ привело к некоторому пренебрежению его стрелковым обучением, хотя было очевидно, что австро-германцы уже не в состоянии провести широкомасштабное наступление на Восточном фронте. При этом необходимо отметить, что исходные плацдармы готовились во всех армейских корпусах – то есть на девятнадцати участках. Причина тому – желание главкоюза в максимальнейшей степени соблюсти фактор неожиданности, так как резервов для Юго-Западного фронта не было (резервы самого фронта – две дивизии). Конечно, это не могло вызвать у войск большого энтузиазма. Один из участников войны (кадровый офицер) вспоминал: «Какое это унижение для воина, зарыться в землю!.. Какая подавленность духа от сознания, что ты обратился в крота!»[29] Между тем фортификационные работы являются «пробным камнем дисциплины»[30]. Австро-германцы, создавая непреодолимые укрепления на всех фронтах, отнюдь не готовились исключительно к обороне. Напротив – в кампании 1915 года – наступление на Восточном фронте; в кампании 1916 года – удар германцев на Верден и австрийцев – в Италии. Сам факт упорной фортификационной деятельности русской армии весной 1916 года говорит, что командованию удалось переломить негативные последствия поражений Великого отступления 1915 года, укрепить войска дисциплиной и во всеоружии морального духа готовиться к новому широкомасштабному наступлению.

К.-Г. Маннергейм вспоминал, что перед прорывом «мы приступили к необходимым подготовительным мероприятиям, используя опыт, накопленный на фронте во Франции». Действительно, брошюры с французским опытом привнесли в психологию русского командования убеждение в преимуществе позиционности над маневром. Поэтому, даже когда русские вырывались на маневренный простор, начальники душили этот порыв очередным окапыванием на достигнутых рубежах. Во многом по этой же причине подавляющее большинство русских военачальников считали Французский фронт главным фронтом Мировой войны, и действительно, такой подход приводил к тому, что мы не использовали своих шансов во вкладе в разгром врага, отдавая их союзникам. Например, капитан Топорнин, во время войны проводивший эксперименты с управлением ружейным огнем, писал: «Плацдармы связывают движение, затрудняют управление, облегчают неприятелю пристрелку и стрельбу на разрушение (по ходам сообщения). Потери войск в ходах сообщения действуют более плохо на дух, нежели в открытом поле. Но яма, ход сообщения тянет к себе – развивает стремление прятаться, падает активность духа, теряется наступательный порыв… и все-таки плацдармы имеют на войне место, а стрельбу бракуют!»[31]

Тем не менее строительство плацдармов помогало избежать огромных потерь на первом – самом ответственном этапе атаки. Именно в момент сближения атакующих масс пехоты с неприятельскими позициями наступавшая сторона несла наибольшие потери от пулеметного и артиллерийского огня противника. Сближение с окопами врага до минимальной величины – нескольких десятков шагов – позволяло снизить и потери до наивозможного минимума. Известный отечественный ученый-фортификатор В. В. Яковлев после войны писал: «Инженерные плацдармы, особенно в 7-й армии, были весьма близки к французским плацдармам, устроенным в Шампани осенью 1915 года. Однако они имели свои особенности, согласованные с местными условиями, находившимися в распоряжении техническими средствами и боевым построением войск. Сближение с противником производилось более осторожно, чем у французов… Устройство боевых плацдармов (боевых и ложных), произведенное по требованию генерала Брусилова по всему фронту, достигло своей цели: австрийцы почти везде были захвачены врасплох. Они не имели возможности определить истинное место прорыва»[32].

Действительно, подготовка большого наступления не может быть секретом для неприятеля. Австрийцы превосходно понимали, что русские готовятся к удару, но, во-первых, они рассчитывали на мощь своих оборонительных рубежей, а во-вторых, было неизвестно направление главного удара. Распределение немногочисленных резервов вдоль фронта, с передачей их в подчинение армиям и корпусам, конечно, не могло послужить средством для развития вероятного успеха, но зато и противник не мог точно угадать направление главного удара. Каждый корпус готовил свой собственный наступательный плацдарм, а то и не один, что позволило русской стороне прекрасно скрыть сосредоточение сил и артиллерии. В итоге, несмотря на то что австро-венгры готовились к отражению наступления, они были разбиты, так как произвести перегруппировку своих собственных резервов австрийское командование не имело возможности – не имелось информации о направлении главного удара русских. Поэтому на ударных участках русские войска имели не только численное, но и зачастую техническое превосходство, что позволило прорвать оборону противника на нескольких участках, а затем слить прорывы в широкий наступательный фронт.

И все-таки очевидно, что успех наступления зависел не только от фортификационных работ, но и от обучения войск, а также от степени взаимодействия артиллерии с пехотой. Действительно, если в 8-й армии, предназначавшейся для производства главного удара, преимущественное внимание отдали занятиям с войсками (пусть зачастую это обучение ограничивалось лишь стрельбой и шагистикой), то в 7-й и 11-й армиях копали землю, изматывая физические силы солдат и офицеров. Так, только в ударном 2-м армейском корпусе 7-й армии на фронте в семь километров было вырыто земли на шестьдесят пять с половиной километров сооружений.

В то же время, например, в 9-й армии основной упор был сделан на работу артиллерии, чем руководил выдающийся русский артиллерист полковник В. Ф. Кирей, чьи брошюры, посвященные правилам артиллерийской стрельбы, распространялись в войсках всего фронта. Как видим, во имя результата была резко нарушена иерархическая лестница – артиллерийским ударом армии командовал всего лишь полковник, зато знаний у которого было больше, чем у всего артиллерийского генералитета 9-й армии вместе взятого. Помимо того, инспектор артиллерии 9-й армии организовал артиллерийскую атаку и в соседней 7-й армии. В 8-й и 11-й армиях артиллерийский удар организовывался инспектором артиллерии 8-й армии ген. М. В. Ханжиным.

Что касается артиллерийских средств, то следовало учитывать превосходство противника в артиллерийском отношении. Не имея в своем распоряжении должного количества тяжелых батарей, главкоюз старался с максимальной пользой использовать то, что у него было. Характерно, что русские артиллеристы, в первую голову, стремились нанести невосполнимый ущерб неприятельской пехоте, а потом уже думать о проведении контрбатарейной борьбы. Для достижения всех поставленных перед артиллерией задач при подготовке прорыва русские концентрировали артиллерийские батареи на намеченных участках, тем самым добиваясь некоторого превосходства над артиллерией противника, стоявшей рассредоточено и относительно равномерно по всему оборонительному фронту. Так, А. И. Верховский вспоминал: «Кирей в 1916 году в своих атаках всегда старался дать полное количество орудий для борьбы с пехотой и лишь остальное уделял борьбе с артиллерией врага. И так как плотность батарей у австрийцев была часто невелика – шесть-восемь орудий на километр, то постепенным переносом огня ему удавалось разрешать все задачи»[33].

Таким образом, в артиллерии делалась ставка на качество стрельбы и массированную, но точную предварительную пристрелку. На свои позиции артиллерия была выдвинута ночью, за несколько дней до наступления, где и была тщательно замаскирована: при этом тяжелая артиллерия выдвигалась на заранее пристрелянные рубежи всего за сутки до удара. Как пишет Е. З. Барсуков, русские артиллеристы «быстро усвоили, что прорыв укрепленной полосы противника – это не полевой бой, в котором обстановка оценивается на ходу, почти молниеносно, а заблаговременно продуманная и строго рассчитанная операция. Если при атаке в маневренных условиях, особенно во встречном бою, нельзя предусмотреть все действия артиллерии в быстро меняющейся обстановке, если в этих условиях всякая попытка точного расписания заранее обречена на неудачу и даже вредна, так как она связала бы только инициативу артиллеристов, то при прорыве укрепленных полос, наоборот, залог успеха – в строго продуманном плане, в точном распределении задач отдельных батарей, в неукоснительном и методическом выполнении боевого расписания»[34].

Для непосредственного боя за окопы – использование массированного ружейного и пулеметного огня. Армии Юго-Западного фронта вообще имели больше пулеметов, нежели полагалось. Утаив в 1915 году ряд трофеев, захваченных у противника, войска передавали в официальные отчеты меньшие цифры, чем были на самом деле. Кроме того, армии получили специальные пулеметные команды, вооруженные пулеметами иностранного производства, придававшиеся отдельным соединениям. В частности, 7-я армия получила четырнадцать пулеметных команд «Кольт», 8-я армия – восемнадцать команд «Кольт» и одну ополченскую пулеметную команду, 11-я армия – четыре команды «Кольт», 9-я армия – три команды «Кольт» и одну ополченскую команду[35].

Насыщение армий пулеметами объясняется просто. В русских войсках не хватало легкой артиллерии сопровождения, минометов, траншейных пушек. То есть того оружия, что должно было усилить огневую мощь стрелковых подразделений. Было сделано все, что возможно, но возможности эти являлись весьма ограниченными. Поэтому, чтобы увеличить плотность огня, войска получили отдельные пулеметные команды, имевшие отличавшееся от общепехотного оружие с собственными боеприпасами.

Первоначальной задачей артиллерийских батарей ставилось уничтожение проволочных заграждений, где должны были быть проделаны проходы для возможности пехотной атаки. Затем все виды орудий обязывались разрушить вражеские укрепленные точки на первой и второй линиях обороны, причем главное внимание здесь отводилось уничтожению пулеметных гнезд. И лишь с началом общей атаки артиллерия, особенно тяжелая и дальнобойная, переносила свой огонь в глубь неприятельского расположения, по резервам противника и третьей линии укрепленной полосы. Тогда же русские переходили и к контрбатарейной борьбе, так как неприятельская артиллерия должна была неизбежно раскрыть себя при отражении атаки русских армий.

Предполагалось, что пехота, ворвавшись в окопы неприятеля, будет продолжать атаку вплоть до захвата второй линии окопов, где ей и надлежало закрепляться. Для «очистки» окопов от остатков неприятельских подразделений создавались специальные команды; также не забыли и о создании отдельных частей для закрепления на захваченных позициях, так как линейная пехота после передышки должна была продолжать атаку. Закрепление во взятых окопах врага производилось с учетом опыта тактики неприятеля: противник, теряя первую полосу, организовывал артиллерийский огонь по прорвавшимся и застрявшим на захваченной полосе русским. Затем тяжелые батареи расстреливали нейтральную полосу, чтобы не допустить подхода резервов. И, наконец, производился мощный контрудар, в ходе которого бралась масса пленных, не могущих отступить.

Таким образом, командование Юго-Западного фронта позаботилось о заблаговременном закреплении на взятых позициях и о непрерывном наступлении, дабы вынудить врага отступить, впасть в панику и не суметь организовать никаких активных контрмер (контрудара), ограничившись пассивной одноэшелонной обороной. Для этого наступавшая линейная пехота делилась на волны атаки, где первые две неприятельские линии захватывались первой и второй волнами, а атака третьей линии и преследование отдавались в руки третьей и четвертой волн наступления русской пехоты.

Смысл наступления «волнами» заключался не только в восполнении обескровленной атаки резервами. В ходе атаки части и подразделения часто перемешиваются и теряют ориентиры в глубине неприятельской обороны, которая была прорвана этой атакой. Между тем от понимания обстановки зависит дальнейшее использование атаки: преследование отступающего врага или отражение удачной контратаки опомнившегося неприятеля. Ген. А. А. Свечин, сам участвовавший в Брусиловском прорыве в качестве командира 4-го Финляндского стрелкового полка, указывал: «Русский фронт представляет особую поучительность в том отношении, что здесь часто имели место относительно глубокие атаки (4–6 км). Мне пришлось руководить четырьмя такими успешными атаками в роли командира полка. Первое замечание, которое они вызывают, – никогда нельзя знать, куда попадет рота, которая понеслась вперед. Под влиянием различных факторов (пулеметный обстрел, наличие подступа, обнаружение ценного трофея в виде не успевшей отступить батареи и т. д.) отдельные перволинейные пехотные части, если наступление ведется не по рубежам, а нацеливается в глубину, легко сбиваются с направления даже на 45° и могут оказаться в конце атаки на несколько километров в сторону от цели»[36].

Для непосредственного взаимодействия пехоты и артиллерии на поле боя в армиях Юго-Западного фронта была образована батальонная артиллерия в составе минометов, бомбометов и 37-мм пушек, а также часть полевых батарей передавалась в распоряжение полковых командиров передовой линии. Разумеется, что распределение артиллерийских средств не было равномерным по всему фронту готовящейся атаки. Так, на ударную (то есть предназначенную для прорыва в первом эшелоне) дивизию полагалось 54 легких трехдюймовых орудия, 24 гаубицы, 8 шестидюймовых мортир, 4 дальнобойные пушки. Итого – до девяноста орудий различных калибров. Прочие пехотные дивизии имели меньше артиллерии. Здесь можно заметить, что в войсках Западного фронта, где предполагалось наносить главный удар, а ключевые неприятельские укрепления были сплошь бетонированы, ударная дивизия имела до двухсот орудий.

Для обеспечения взаимодействия пехоты и артиллерии артиллерийские представители, вплоть до инспекторов артиллерии армии, должны были присутствовать на соответствующих командных пунктах от батальонного до армейского уровня. Централизованное управление артиллерийским огнем логично повлекло за собой и создание специальных групп артиллерии, каждая из которых имела свою собственную задачу на своем участке фронта: контрбатарейная борьба, разрушение оборонительной системы неприятеля, огневые удары по пехоте врага. Участник войны, характеризуя подготовку русских войск к наступлению, согласно с теми правилами, что были разработаны штабом фронта, указывает: «Самым важным в этих правилах было то, что подготовка к прорыву переставала быть делом, касающимся только одной атакующей части, будь то корпус, дивизия, полк, а становилась общим делом всей армии, которая обязана была исчерпать все средства для обеспечения успеха. Ответственность за проведение операции ложилась не на одного исполнителя, а и на руководителя. Каждому роду войск была очерчена его роль, а для многострадальной пехоты, которая за свой порыв при атаках платилась неисчислимыми жертвами, было установлено как принцип: без соответствующей инженерной и артиллерийской подготовки укрепленной позиции не штурмовать… пехотной атаке должна была предшествовать артиллерийская…»[37]

Главной же тактической «новинкой» стало образование при пехотных полках артиллерии сопровождения, что сразу же повысило самостоятельность пехоты в наступлении. Данный поворот в период Первой мировой войны произошел впервые: до наступления армий Юго-Западного фронта в мае 1916 года в русской армии не использовалась артиллерия сопровождения при наступлении. Результатом отсутствия орудий в первых порядках пехоты становилось то обстоятельство, что пехота попадала под сосредоточенные удары неприятельской артиллерии и пулеметов и несла большие потери. Напомним, что австро-германские оборонительные линии строились на расстоянии пяти-восьми километров друг от друга, дабы не подвергать укрепления обеих линий артиллерийскому обстрелу одновременно. То есть при отражении контрударов, на которых и строилась германская оборона в сочетании с огнем, русская пехота, ворвавшаяся в неприятельские окопы, оставалась без поддержки своей артиллерии. Максимум, что могли сделать артиллеристы, – это организовать огневую завесу дальнобойными орудиями, которых категорически не хватало.

Именно так произошло под Барановичами в июне 1916 года, что послужило одной из основных причин провала операции, в отличие от наступления на Юго-Западном фронте, несмотря на огромное превосходство войск главкозапа ген. А. Е. Эверта над врагом в живой силе. Теперь же, таким образом, атакующая пехота получала постоянную своевременную поддержку: артиллерия сопровождения подчинялась непосредственно командирам полков первого эшелона атаки.

В числе орудий сопровождения пехоты оказались и горные орудия образца 1909 года. Перед войной в русской армии числилось 526 горных трехдюймовых орудий образцов 1904 и 1909 годов. В годы войны Петроградский и Путиловский заводы дали войскам еще более 1400 пушек. Эти орудия использовались в боях 1914–1915 годов в Карпатах и на Кавказском фронте. Теперь же они действовали в полевых войсках, где чрезвычайно пригодились, так как могли вести перекидной огонь, подобно гаубичному: «Благодаря массе (в полтора раза меньшей, чем у полевой пушки обр. 1902 года) расчет легко перемещал орудие вручную, двигаясь в боевых порядках пехоты. Это очень помогло летом 1916 года, во время Брусиловского прорыва, когда горные пушки подавляли точки противника во второй линии обороны и на запасных позициях»[38].

Штабом Юго-Западного фронта было учтено и то обстоятельство, что в предшествовавших боях стремившаяся овладеть артиллерией противника пехота обычно несла большие потери, а затем подоспевшие резервы неприятеля контратакой захватывали расстроенные войска. Теперь захват вражеской артиллерии возлагался только на отдельные особо для того назначенные роты. Такое «разделение труда» повышало как качество управления, так и темпы наступления. Таким образом, главкоюз старался в максимальной степени организовать взаимодействие пехоты и артиллерии, сознавая, что качество пехоты по сравнению с 1914 годом ухудшилось.

Наряду с общим обучением пехотинцев значительное внимание уделялось и подбору людей для атаки. Из образовавшегося сверхкомплекта людей при каждом полку были сформированы резервные роты для немедленного восполнения убыли в атакующих полках в период ближайших боевых действий. Всех этих людей тщательно готовили в тылу к предстоящим боям. Русские командиры не могли допустить того, что происходило в 1915 году, когда безобразно подготовленные резервисты без боя сдавались в плен, а в боях погибал кадр пехотных полков. Как говорит один из участников наступления, служивший в 32-м армейском корпусе, «за месяц до начала операции корпус был отведен в глубокий армейский резерв, где подвергся тщательной фильтрации и муштре. Солдаты из старших возрастов были изъяты и направлены в тыловые учреждения. С остальными в частях производились строевые и полевые занятия с применением технических средств борьбы, по специально разработанным программам. В полках были сформированы специальные команды гранатчиков, проходивших практический курс бомбометания»[39].

Действительно, наряду с обучением войск французской тактике наступления («волнами»), к тому времени уже устаревшей, делалось все возможное, чтобы лить кровь по минимуму. Например, из ветвей граба плелись плетни для того, чтобы преодолевать неразрушенные проволочные заграждения. Паллиатив – но не хватало пушек. Строились плацдармы, максимально сближавшие русские исходные позиции с австрийскими линиями окопов, дабы возможно меньшее время бежать в атаку по открытому пространству под пулеметным огнем неприятеля. Раздавались ножницы для резки колючей проволоки. А чтобы не задерживать развития атаки в захваченных окопах, создавались гренадерские команды, на плечи которых возлагалась обязанность «зачистки» взятых оборонительных рубежей.

Особенное внимание было обращено на транспорт. Транспортные возможности и усилия железнодорожных войск ограничивали даже простое продвижение русских войск вперед. Поэтому говорить о широкомасштабном маневре на упреждение действий неприятеля армиями фронта было тем более бессмысленно. Противник все равно везде и всюду успевал быстрее. Поэтому генерал Брусилов старался укомплектовать подразделения фронта до полного штата, не оставляя сильных фронтовых резервов, рассчитывая, что корпуса должны будут сами, при минимальной поддержке небольших армейских резервов, прорывать оборону, а затем преследовать врага. В любом случае неприятель мог быстрее сосредоточить свои резервы в нужной точке. А нехватка сил не позволяла главкоюзу образовать сильные фронтовые резервы. Поэтому ген. А. А. Брусилов передал все войска в армии для образования армейских резервов, оставив во фронтовом резерве (ближе к 8-й армии, где наносился главный удар) только две пехотные дивизии.

Таким образом, замысел предстоящего наступления армий Юго-Западного фронта строился на:

– совместном и теснейшем взаимодействии всех родов войск,

– непосредственном участии в подготовке и проведении операции начальников всех уровней и степеней,

– одновременном ударе по всему фронту силами всех четырех армий, входивших в состав фронта,

– обдуманном использовании опыта боевых действий не только на Восточном (Русском) фронте, но и на Западном (Французском).

Согласно предварительной директиве Ставки, наступление армий Юго-Западного фронта должно было начаться за несколько дней до наступления армий Северного и Западного фронтов, чтобы неприятель успел перебросить южнее Полесья хотя бы часть своих общих резервов, располагавшихся в тылу, в железнодорожных узлах. Предварительные сроки наступления намечались на первую декаду июня. Между тем положение дел неожиданно изменилось.

11 мая Начальник Штаба Верховного Главнокомандующего ген. М. В. Алексеев сообщил ген. А. А. Брусилову о поражении итальянцев под Трентино и запросил готовность войск Юго-Западного фронта для начала наступления. В телеграмме из Ставки сообщалось: «Итальянцы потерпели в Трентино неудачу, которая может обратиться в катастрофу, если австрийцы будут продолжать операцию достаточными силами. Союзники, особливо итальянцы, настоятельно просят нашего содействия переходом в скорейшее наступление хотя бы только войсками Юго-Западного фронта, дабы принудить австрийцев оттянуть против нас часть сил, собранных ныне на итальянском фронте… Начать общую атаку в данное время мы не можем, но произвести удар Вашим фронтом против ослабленных войск противника представляется выгодным в виде начала общей операции и крайне желательным для оказания действительной помощи итальянцам, положение которых, по-видимому, продолжает ухудшаться. Прошу Вас спешно уведомить, когда могут быть закончены фронтом подготовительные работы для производства атаки австрийцев по намеченному плану».

Брусилов был, что называется, «всегда готов». После нескольких телефонных переговоров, где генерал Брусилов настаивал на одновременном наступлении и Юго-Западного и Западного фронтов, М. В. Алексеев назначил атаку на 22-е число. Как писал сам главкоюз, «Юзфронту же разрешалось лишь, по его собственному почину, перейти в наступление с исключительной целью – задержать на своих местах противостоящего противника, почему Юзфронту и не было ничего дано. Для выполнения этой задачи я и подготовил свой фронт сообразно с данной ему целью».

18 мая Начальник Штаба Верховного Главнокомандующего отдал директиву за № 2703, где подводились окончательные итоги в отношении предстоящего наступления русской Действующей армии на Восточном фронте в весенне-летней кампании 1916 года. Наступление армий Юго-Западного фронта ген. А. А. Брусилова назначалось на 22 мая в связи с просьбами итальянского союзника. Наступление армий Западного фронта ген. А. Е. Эверта, наносившего главный удар, должно было начаться 28-го или 29-го числа. Армии Северного фронта ген. А. Н. Куропаткина обязывались провести демонстративные действия в Рижском районе, а также нанести вспомогательный по отношению к Западному фронту удар, дабы затем действовать по обстановке, как только прояснятся результаты главного удара.

Действительно, именно в этот день русский военный агент в Италии полковник Энкель сообщил в Ставку, что итальянцы совсем растерялись и готовят к эвакуации тылы и тяжелую артиллерию, не надеясь удержать австро-венгерские войска в Трентино. Безусловно, итальянское командование намеревалось продолжать сопротивление, но воля к победе у итальянского главнокомандующего ген. Л. Кадорна уже была поколеблена неприятельским наступлением, тем более что оно велось в двух направлениях – в Трентино и на Изонцо. Вдобавок значительную роль играли и закулисные игры союзного военно-политического руководства: итальянцы намеревались перевалить бремя ответственности за исход борьбы в Италии на Российскую империю. Так, в частности, Энкель телеграфировал ген. М. В. Алексееву: «…оробев и потеряв веру в себя, [итальянская] главная квартира взывает о помощи к России, но при этом желает прикрыться флагом общих интересов союзников и снять с себя всякую ответственность перед страной и союзниками, что бы ни произошло. Если Россия выступит немедленно, и итальянцы будут спасены, то главная квартира и армия окружат себя ореолом славы перед страной, а Италия не обяжет себя долгом благодарности перед нами. Если мы выступим, а итальянцы, тем не менее, будут разбиты, то будет виновата Россия, оказавшая недостаточное давление на своем фронте. Если мы не выступим немедленно, а итальянцы будут разбиты, опять-таки всецело будем виноваты мы»[40]. О «виновности» англичан или французов, разумеется, не могло быть и речи. Как известно, на деле был реализован первый сценарий из указанных полковником Энкелем. Второй сценарий будет реализован в конце года в отношении Румынии, выступившей с двухмесячным и ставшим ненужным запозданием, а виновницей ее разгрома, естественно, оказалась Россия, хотя к вступлению в войну румын склоняла Франция, а французские инструкторы фактически возглавляли румынские штабы.

Резерв Юго-Западного фронта, как говорилось выше, состоял всего-навсего из двух дивизий: 126-й пехотной дивизии ген. Г. А. Левицкого, стоявшей в районе Ровно (то есть – к 8-й армии) и 12-й пехотной дивизии ген. Г. Н. Вирановского, расположенной в районе Должок (к 9-й армии). Также в резерв 8-й армии была выведена 2-я Финляндская стрелковая дивизия ген. Ф. Ф. Кублицкого-Пиотуха. Этого количества войск явно не хватало, и потому Ставка пошла навстречу просьбам ген. А. А. Брусилова. Генерал Алексеев все-таки учитывал, что Юго-Западный фронт будет наступать несколько преждевременно, а потому, возможно, ему потребуется ввести свои резервы в дело ранее положенного времени. Вдобавок главкоюз ведь должен был вынудить неприятеля остановить свои атаки в Италии. Поэтому к переброске с Северного фронта на Юго-Западный фронт был предназначен 5-й Сибирский корпус ген. Н. М. Воронова (начало прибытия в Клевань, Ровно и Здолбунов к исходу 25 мая), а также с Западного фронта – Кавказская кавалерийская дивизия ген. князя С. К. Белосельского-Белозерского (директива ген. М. В. Алексеева от 18 мая). Тогда же генерал Алексеев приказал Северному фронту выделить в резерв Ставки 1-й армейский корпус ген. В. Т. Гаврилова.

Итак, совершенно неожиданно, буквально за месяц до начала общего наступления на Восточном фронте, дело внезапно осложнилось. Австрийцы перешли в наступление на Итальянском фронте в Трентино, и итальянцы покатились назад под мощными ударами австрийской артиллерии. Отметим, что часть этой артиллерии была взята с Восточного фронта, что, безусловно, несколько ослабило то неравенство в мощи артиллерийского огня, которым обладали австрийские армии, стоявшие перед русским Юго-Западным фронтом (хотя неравенство это все равно продолжало сохраняться). Общесоюзные интересы требовали помощи гибнущей Италии именно со стороны русских: во-первых, вследствие того, что в Италии наступали австрийцы, а во Франции солдат Двуединой монархии не было. Во-вторых, ввиду того, что англо-французы, разумеется, еще не успели как следует подготовиться к наступлению.

Для производства этого удара австрийцы существенно ослабили Русский фронт. Полагая, что русские армии надломлены в 1915 году, а укрепленные полосы непреодолимы, австрийское командование перебросило в Италию лучшие части – 3-ю, 10-ю, 34-ю, 43-ю, 59-ю, 13-ю пехотные дивизии. Туда же ушла и значительная часть тяжелой артиллерии. К началу наступления Юго-Западного фронта в Италии австрийцы держали тридцать пять дивизий, а в России – тридцать девять. Таким образом, на Востоке австрийцы не имели стратегического резерва, и все расчеты австрийского главнокомандующего (номинальный главком – эрцгерцог Фридрих) ген. Ф. Конрада фон Гётцендорфа были построены на несокрушимости обороны. Соответственно с планами предстоящего наступления в Италии, непосредственно перед переброской войск в Италию, сам генерал Конрад объехал все армии Восточного фронта и убедился, что те готовы отбить любую русскую атаку.

Нельзя не сказать, что немцы подошли к вопросу стратегической обороны на Восточном фронте даже более ответственно, нежели австрийцы. Так, 15 мая, то есть всего лишь за неделю до начала наступления русских армий Юго-Западного фронта, начальник германского Полевого Генерального штаба ген. Э. фон Фалькенгайн, встревоженный английской подготовкой наступления на реке Сомма, на встрече с ген. Ф. Конрадом фон Гётцендорфом указал, что оголение Восточного фронта ради удара в Италии опасно. Конрад, ответив, что раз немцы сами не дали австрийцам своих войск для победы в Италии, о чем их просила австрийская сторона (девять дивизий), указал, что австро-венгерские позиции на Востоке столь сильны, что любое русское наступление непременно захлебнется.

Соответственно с договоренностями, союзники обратились к русским, ибо сами, разумеется, были не готовы ни к наступлению, ни к непосредственной переброске в Италию своих резервов. Как указывал генерал Алексеев в докладе императору Николаю II от 3 мая, союзники потребовали «немедленного перехода в наступление русской армии». По просьбе итальянской стороны французы и англичане предприняли давление на русских, так как лишь русские могли отвлечь на себя австрийские резервы либо вынудить ген. Ф. Конрада фон Гётцендорфа предпринять обратные переброски из Италии на Восток. Само собой разумеется, что англо-французы и не думали о возможности подкрепления итальянцев со своей стороны, так как непосредственно против них австрийские войска не находились. Некоторые телеграммы итальянской стороны, в частности, гласили: «Если давление австрийцев будет продолжаться с той же силой, положение наше может стать очень опасным и может заставить нас выбрать новую позицию еще далее в тылу, что, безусловно, лишит нас возможности перейти в наступление на Изонцо одновременно с русской и другими союзными армиями. Единственным средством для предотвращения этой опасности является производство сейчас же сильного давления на австрийцев войсками южных русских армий». Или: «Итальянская главная квартира самым энергичным образом настаивает на том, чтобы русская армия немедленно начала наступление на австрийском фронте, и утверждает, что нынешнее затишье в действиях русских армий создает весьма серьезную опасность для союзников».

После выхода России из войны итальянские союзники «достойно» отплатят военнослужащим той армии, что спасла их в 1916 году. Уже в 1919 году оказавшиеся в Италии русские (белогвардейцы или возвращавшиеся на родину добровольцы) не могли появляться в русской военной форме и при русских орденах. Неудивительно, что при такой политике итальянцы гораздо хуже, нежели австрийцы, относились к тем славянам (преимущественно словенцам), чьи территории по условиям Версальского мира отошли к Италии[41].

Начальник Штаба Верховного Главнокомандующего считал, что выполнение «немедленной атаки» по просьбе Италии в связи с неподготовленностью войск и бедности в тяжелой артиллерии «не обещает успеха». «Такое действие поведет только к расстройству нашего плана во всем его объеме», – сообщал генерал Алексеев Верховному Главнокомандующему. Однако король Италии Виктор Эммануил III обратился с личной просьбой к императору Николаю II, и тот не смог отказать коронованному собрату. Надо сказать, что к середине мая 1916 года, в преддверии готовящегося наступления, действительно, бездействовал лишь Восточный фронт: французы дрались под Верденом, а итальянцы уже потерпели поражение в Трентино. Англичане готовились к прорыву на Сомме. Следуя приказу императора, ген. М. В. Алексеев запросил штаб Юго-Западного фронта, после чего доложил царю, что главкоюз ген. А. А. Брусилов сможет начать артиллерийскую подготовку уже 19-го числа[42].

Главкоюз пытался воспользоваться ситуацией для усиления своего фронта. Ведь применяемая генералом Брусиловым тактика прорыва неприятельской обороны (на широком фронте, во всех армиях, на девяти корпусных участках) не позволила штабу Юго-Западного фронта иметь сильные резервы. Все свободные войска были сосредоточены на направлении главного удара – в 8-й армии ген. А. М. Каледина. В резерве фронта оставалось только две дивизии. Исходя из этого, ген. А. А. Брусилов, ссылаясь на преждевременность наступления вследствие просьб Италии, просил подкрепить его армии. Прежде всего, главкоюз подумал об усилении 11-й армии, настаивая на немедленной переброске одного корпуса в район Проскурова.

Сознавая справедливость просьб генерала Брусилова, тем не менее Начальник Штаба Верховного Главнокомандующего ген. М. В. Алексеев отказал главкоюзу, хотя и принял во внимание отсутствие резервов на Юго-Западном фронте. В докладе на имя императора от 13 мая генерал Алексеев по данному поводу заметил: «Некоторое упреждение в начале атаки не должно, однако, изменять общего плана наших действий, уже намеченного и одобренного на совещании 1 апреля. Поэтому назначение от того или другого фронта корпуса войск в распоряжение генерал-адъютанта Брусилова не может быть допущено без ущерба подготовки удара на главнейшем направлении. Можно допустить одно – выделение в непосредственное распоряжение Вашего Императорского Величества, кроме Гвардии, по одному корпусу на Северном и Западном фронтах для спешной переброски впоследствии в район Ровно (8-я армия. – Авт.) или Проскурова (11-я армия. – Авт.) для развития успеха атаки и расширения первоначальной задачи, возложенной на Юго-Западный фронт. Тогда, быть может, можно будет несколько ограничить размер операции, намеченной в Двинском районе, или даже ограничиться здесь сильными демонстративными действиями… Юго-Западный фронт должен выполнить атаку своими силами, обеспечив соответствующей группировкой превосходство на главном направлении, то есть в VIII армии, не рассчитывая теперь на усиление его корпусом за счет других фронтов. Подготовка к атаке должна быть закончена 19 мая…»

19 мая русские получили сообщение от русского представителя при союзном командовании, что союзники откладывают свое наступление, так как обвиняют друг друга в нежелании наступать. В то же время, если бы немцы первыми ударили на Восточном фронте, то русское наступление будет неминуемо сорвано[43]. В итоге наступление на Восточном фронте ранее запланированного срока было окончательно предрешено на самом высоком уровне. К счастью, требование главкоюза к командармам быть готовыми к середине мая было выполнено вверенными ему войсками в должном объеме.

Безусловно, русское верховное командование колебалось в правильности избранного решения, опасаясь новых поражений, так как печальный опыт 1915 года был еще свеж в памяти. Вечером 18 мая в разговоре по прямому проводу Начальник Штаба Верховного Главнокомандующего сообщил главкоюзу, что наступление армий Западного фронта откладывается до 25-го числа. Напомним, что подготовка к наступлению началась на Юго-Западном фронте с 11-го числа, и ее окончание первоначально намечалось на 19 мая. В связи с этим генерал Алексеев предложил перенести начало наступления на 22 мая. Главкоюз ген. А. А. Брусилов согласился, но предупредил, что эта отсрочка должна быть последней, чтобы не вносить в войска разложение.

Накануне намеченного удара, вечером 21 мая в разговоре по прямому проводу генерал Алексеев, переживавший за успех, ввиду того, что Верховным Главнокомандующим состоял сам император, теперь несший львиную долю личной ответственности за ход боевых действий, предложил генералу Брусилову отложить атаку и подготовить наступление на одном участке. Мотивация – более верный и испытанный предшествовавшими боями метод достижения успеха прорыва неприятельской обороны. Главкоюз в резкой форме отказался от этого предложения, и тогда М. В. Алексеев, видя, что А. А. Брусилов твердо уверен в успехе, от имени Верховного Главнокомандующего со спокойной душой приказал начинать операцию.

Последнее требует некоторого объяснения. Надо сказать, что ген. М. В. Алексеев, после занятия императором Николаем II поста Верховного Главнокомандующего, стал бояться даже разумного риска, который он мог вполне допускать ранее на посту главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта. Престиж царского имени должен был оставаться на недосягаемой высоте, а война между тем затягивалась. Еще на первоапрельском совещании генерал Алексеев смог убедиться в психологической неустойчивости ряда высших командиров, чисто эмоционально боявшихся наступления. Так что не представляется удивительным, что Начальник Штаба Верховного Главнокомандующего поинтересовался психологическим состоянием главкоюза.

Получив заверение в уверенности, твердости и непоколебимости ген. А. А. Брусилова, ген. М. В. Алексеев мог с легким сердцем начинать предполагаемое стратегическое наступление на Восточном фронте, почином к чему служило наступление армий Юго-Западного фронта. Уверенность в успехе была велика. Например, министр земледелия А. Н. Наумов, посетивший Ставку 20 мая, за два дня до начала наступления Юго-Западного фронта, вспоминал: «Общее настроение в Ставке, сравнительно с прежним, я нашел более бодрым и уверенным. Да и сам генерал Алексеев казался значительно спокойнее, проявляя не только большую общительность, но даже приветливость»[44].

Весной 1916 года в тылу было спокойно, а население страны настроено весьма оптимистично. Улучшение ситуации в армии, прекращение отступления, насыщение Действующей армии техникой – все это в письмах на родину передавалось солдатской массой в глубь империи. Донесения с мест в министерство внутренних дел в один голос говорили, что новые призывы встречаются спокойно, что «народ в массе своей желает во что бы то ни стало довести войну до победоносного конца». Например, подобное донесение из Костромы от 23 мая указывало: «Такому спокойному общественному настроению много способствуют письма нижних чинов из Действующей армии, свидетельствуя о хорошем и бодром настроении в армии и о полной надежде на победу»[45].

Армиям Юго-Западного фронта, изготовившимся к наступательной операции, оставалось только подкрепить эти настроения в тылу победой. Штабы армий Юго-Западного фронта: 8-я армия – Ровно, 11-я армия – Волочиск, 7-я армия – Гусятин, 9-я армия – Каменец-Подольский. Штаб фронта – Бердичев.

Согласно мысли главкоюза, главный удар должна была наносить 8-я армия ген. А. М. Каледина на северном фасе фронта, дабы слить свой удар с армиями Западного фронта. Также большие надежды возлагались на 9-ю армию ген. П. А. Лечицкого, которая должна была действовать на южном фасе фронта, рядом с Румынией. Втягивание Румынии в войну на стороне Антанты было важной целью русского командования и союзной политики в целом. Центральные армии – 11-я и 7-я – получали задачу вспомогательных ударов, дабы не допустить маневрирования резервами вдоль атакуемого фронта со стороны неприятеля.

В связи с намеченным планом действий на главном операционном направлении, Львовском, строилась сравнительно слабая группировка. Зато главные усилия переносились на правый фланг, в 8-ю армию, долженствовавшую поддержать наступление Западного фронта, хотя генерал Брусилов превосходно знал как о позиции А. Е. Эверта, так и о волевых качествах М. В. Алексеева. Также войска 9-й армии, долженствовавшие побудить к вступлению в войну Румынию, обрекались на втягивание в Южные Карпаты, хотя гораздо более целесообразным после успешного прорыва стал бы поворот 9-й армии на север, дабы вынудить противника отступать в центре.

С другой стороны, возросшая мощь технических средств ведения боя в 1914–1915 годах отчетливо выявила безуспешность глубокого прорыва в случае, если противник обладал могучей артиллерией. Огромные потери отнюдь не покрывали возможных успехов такого наступления: понижение боеспособности армий играло против наступавшего. Посему генерал Брусилов, возможно, и ставил войскам Юго-Западного фронта задачи прорыва на сравнительно ограниченную глубину, не забывая и о том, что главный удар все равно наносить Западному фронту.

Планирование русскими фронтовой операции как прорыва укрепленных позиций противника на широком фронте, вне сомнения, сковало оперативную свободу австрийского командования в смысле маневрирования резервами в пределах полосы наступления армий русского Юго-Западного фронта. Но и только. Опять-таки, собственным планированием не занимались и командующие армиями. Как считает компетентный исследователь, планирование действий войск со стороны командармов не могло привести к оперативным успехам на фронте, ограничившись исключительно тактическими победами, так как не ставилась задача дальнейшего развития наступления после удачного прорыва. «Это было, по существу, чисто фронтальное сражение с нанесением ударов на широком фронте и с ограниченными целями разбить живую силу противника и овладеть его позициями»[46].

Прорыв осуществлялся на четырех армейских и девяти корпусных участках в 450-километровой полосе (в дальнейшем полоса наступления армий Юго-Западного фронта расширилась до 550 километров, достигнув глубины в 8 – 120 километров). Каждый армейский корпус, если он не использовался для участия в главном ударе, должен был производить частную вспомогательную атаку, дабы принцип сковывания сил противника по всему фронту был использован в наибольшей степени. В ночь на 22 мая специальные команды разведчиков и подрывников приступили к уничтожению искусственных препятствий перед неприятельскими позициями в местах, намеченных для прорыва.

Общее соотношение сил и средств в полосе наступления армий Юго-Западного фронта исчислялось примерно в 573 300 штыков и 60 000 сабель у русских против 448 150 штыков и 27 300 сабель у австрийцев. Против 1770 полевых и 168 тяжелых орудий у русских австрийцы могли выставить 1300 полевых и 545 тяжелых орудий. По другим данным, русские имели в своих рядах 603 184 штыка, 62 836 сабель, 223 000 бойцов обученного запаса и 115 000 безоружных при 2 017 орудиях, 2480 пулеметах и 13 взводах бронеавтомобилей против 592 330 штыков и 29 764 шашек при 2731 орудии у австрийцев. Можно также привести и такие цифры, где австрийцы имеют существенное превосходство над русскими в пехоте и технике: 573 307 штыков, 60 036 сабель при 2372 пулеметах и 1928 легких и 168 тяжелых орудиях у русских против 597 330 штыков, 29 884 сабель при 2563 пулеметах и 2747 легких и 374 тяжелых орудиях у австрийцев. Австрийцы дают исчисление собственных сил в 573 300 штыков и 20 000 сабель при 2690 орудиях и 2258 пулеметах[47]. Каким бы цифрам ни следовать, можно сделать два важных вывода. Во-первых, русские намеревались наступать, не имея решительного превосходства даже и в численности (максимум преимущества в живой силе – пятнадцать процентов). Во-вторых, в технических средствах ведения боя, и особенно в тяжелой артиллерии (один к трем в пользу неприятеля), русские уступали австро-венгерским войскам. И, наконец, сама-то оборона – готовившиеся более полугода оборонительные рубежи – тоже ведь чего-то стоила.

Разумеется, австрийцы знали о готовящемся наступлении русских: скрыть подготовку подобного масштаба было просто-напросто невозможно. Однако, во-первых, они верили в непреодолимость своих оборонительных линий, что наглядно доказали неудачные русские атаки конца 1915 – начала 1916 года. Так, австрийские рубежи обороны накануне наступления Юго-Западного фронта, как правило, имели восемь-десять рядов кольев и четыре-пять рядов рогаток – все это было густо переплетено колючей проволокой. Уже в августе начальник инженеров Юго-Западного фронта ген. К. И. Величко в своем обзоре захваченных позиций противника отметит: «…схема австрийских укрепленных полос представляет собой ряд сильных узлов, находящихся в артиллерийской связи между собой, а в промежутках – несколько сплошных рядов окопов, подступы к которым обстреливаются фланговым артиллерийским огнем и пулеметным – из изломов и специальных капониров, расположенных в окопах промежутка. Их дополняет система отсеков, опирающихся на узлы». Правда, надо сказать, что успех русского прорыва на обоих флангах – в 8-й и 9-й армиях – облегчило то обстоятельство, что тыловые позиции перед Луцком и у Коломыи были укреплены всего в одну линию[48].

Во-вторых, австрийское командование чрезвычайно полагалось на свое превосходство в тяжелой артиллерии. Русские армии существенно уступали неприятелю в тяжелых орудиях. По данным А. А. Строкова, это: 76 против 174 на участке 8-й армии, 22 против 159 на участке 11-й армии, 23 против 62 на участке 7-й армии, 47 против 150 на участке 9-й армии. Все-таки более чем трехкратное превосходство у обороняющейся стороны. И при этом австро-венгерское командование сетовало, что из 7-й армии ген. К. фон Пфлянцер-Балтина много тяжелых батарей было выведено на Итальянский фронт. 7-я австрийская армия противостояла 9-й русской армии. То есть трехкратное превосходство войск генерала Пфлянцер-Балтина в тяжелой артиллерии представлялось недостаточным.

И, наконец, в-третьих, австро-германскому командованию не очень-то верилось, что после тяжелейших поражений 1915 года русские смогут провести мощное наступление. Неудачные русские атаки, с большими потерями, конца 1915 года на Стрыпе и марта 1916 года в районе озера Нарочь, как нельзя лучше подтверждали это предположение. Например, 14 мая, за неделю до начала русского наступления, в штаб-квартире австро-венгерской армии в Тешене начальник штаба армейской группы «Линзинген», оборонявшейся на Луцко-ковельском направлении, генерал-майор Штольцман заявил, что считает «исключенной возможность успеха русских». Каждая ревизия, проводимая высшими штабами в отношении качества подготовки обороны на Восточном фронте, подтверждала этот вывод: «Все офицеры генерального штаба и инженерных войск, посланные для осмотра оборонительных сооружений, высказались благоприятно относительно всего виденного. Равным образом, и маршал Линзинген, в мае осматривавший боевые окопы… нашел все в полном порядке. Поэтому, с точки зрения главного командования, казалось, что и у Луцка все было подготовлено наилучшим образом для отражения грозящего наступления. Теперь войска даже хотели русского наступления, так как ожидание сильно действовало на нервы»[49].

Таким образом, готовясь к оборонительным боям на Восточном фронте, австро-германское командование имело все необходимые сведения – от примерной численности русских армий до времени наступления. Австрийцы знали даже, что главный удар на Юго-Западном фронте будет наноситься против Луцка силами 8-й русской армии. Другое дело, что Конрад был уверен в успехе обороны – неудачи русских на Нарочи и на Стрыпе были еще свежи в памяти. А. А. Свечин говорит, что удар на Стрыпе, невзирая на внешний неуспех, имел именно позитивный результат: «Блестяще отбив наше наступление, австрийское высшее командование получило иллюзию неуязвимости австрийского фронта для русской армии и перебросило лучшие части пехоты и многие тяжелые батареи с Русского фронта в Тироль, где подготавливалось наступление против итальянцев. Таким образом, последние неудачи русских явились лучшей подготовкой для летних прорывов под Луцком и в Буковине – так называемого Брусиловского наступления»[50].