КалейдоскопЪ

Первые итоги

Значение майского Луцкого прорыва на русском Юго-Западном фронте было чрезвычайно велико и значимо для дальнейшего хода всей войны. Поражение австро-венгерских вооруженных сил в ходе первых десяти дней русского прорыва армий Юго-Западного фронта было прямо-таки глобальным. 4-я и 7-я австрийские армии были фактически уничтожены (кто не был убит или ранен, тот попал в плен), а прочие потерпели тяжелейшее поражение. Если вспомнить, что перед началом русского наступления в рядах австро-германских войск напротив русского Юго-Западного фронта насчитывалось около четырехсот семидесяти тысяч человек, то видно, что за три недели русские вывели в расход только в качестве военнопленных сорок процентов исходной неприятельской группировки.

Германское главнокомандование на Востоке: фельдмаршал П. фон Бенекендорф унд Гинденбург и начальник штаба ген. Э. Людендорф

Прошлые успехи померкли перед величием той грандиозной операции, что смяла армии Австро-Венгерской монархии: «25 мая армии Юго-Западного фронта подарили России победу, какой в Мировую войну мы еще не одерживали»[101]. Трофеи русских армий с 22 мая по 10 июня включительно составили около двухсот тысяч пленных, 219 орудий и 644 пулемета. За следующие двадцать дней было взято еще: шестьдесят пять тысяч пленных, 110 орудий и почти 300 пулеметов[102]. Несомненно, что пулеметов (как правило, тотчас же оставляемых в наступавших русских частях, без доклада «наверх») было взято больше. А. А. Свечин впоследствии писал: «Летом 1916 года в полку было уже 32 известных мне и неопределенное количество неофициальных пулеметов»[103]. Из приведенных выше цифр относительно австрийских пулеметов (примерно 2500) видно, что за месяц неприятель потерял как минимум 38 % своих пулеметов.

Но главным огневым средством на поле боя является все-таки артиллерия. Вот орудий противник потерял, к сожалению, очень мало для поражения такого масштаба, сохранив технический костяк для своих резервов и организации жесткой обороны, так как на эластичную оборону людей уже не хватало. Действительно, что это такое – двести девятнадцать орудий для масштабов фронтовой операции? Даже меньше, чем артиллерия двух армейских корпусов предвоенной численности (австрийский армейский корпус накануне Первой мировой войны имел в своем составе 132 орудия различных калибров). За месяц же боев, как показывают цифры (если считать австрийскую артиллерию равной, примерно также 2500 стволов), неприятель потерял всего-навсего 329 орудий – 13 % своего орудийного парка (правда, с учетом уничтоженных пушек это число, наверное, следует немного увеличить).

Главной же русской победой стали не столько трофеи, сколько моральный дух: столь блестящая победа после почти года поражений. В свое время К. фон Клаузевиц писал: «Во все времена, по справедливости, смотрели на орудия и пленных как на подлинные трофеи победы и как на ее мерило, ибо в их количестве отражаются с полной несомненностью размеры победы. Даже степень морального превосходства гораздо лучше выясняется из этого, чем из какого-либо другого соотношения, особенно если сравнить с этими трофеями число убитых и раненых; здесь проявляется новая степень воздействия моральных сил». В этом отношении победа русских армий Юго-Западного фронта была выдающейся для того времени.

Располагая перед началом операции несущественным (русским предстояло прорвать укрепленную линию, создававшуюся не менее семи месяцев) превосходством в сто пятьдесят тысяч штыков и сабель на 480-километровом фронте, за три недели прорыва русские вывели из строя более половины неприятельских солдат и офицеров противостоящей им австро-венгерской группировки. Вдобавок атака (превосходство в 150 000 чел.) производилась на 480-километровом фронте, считая за фланги 4-й (северный фас) и 3-й (южный фас) кавалерийские корпуса.

Потрясающая воображение победа требовала своего дальнейшего развития, однако главкоюз не сумел использовать многочисленную кавалерию фронта. Этот факт стал одной из главных ошибок командования Юго-Западного фронта в развитии операции. По мысли самого главкоюза и его ближайших сотрудников, огромная масса русской конницы (два кавалерийских корпуса – 4-й и 5-й) должна была самостоятельно прорвать неприятельскую оборону и, вырвавшись на оперативный простор, с ходу ворваться в Ковель. Этот взгляд был донельзя ошибочным, что и подтвердили действия русских кавалеристов, пытавшихся преодолеть неразрушенные проволочные заграждения под огнем пулеметов. Конница должна была быть введена в прорыв (то есть – действовать на луцком направлении, развивая успех, достигнутый на направлении главного удара 8-й армии), но никак не свершать прорыв самостоятельно.

Не имея достаточных резервов, в отсутствие возможности к организации сопротивления имеющимися войсками, разгромленными в тактической зоне русского прорыва, австрийское командование перешло к очаговой обороне. В этом союзникам своевременно помогли немцы, сумевшие спустя полторы недели после начала русского наступления прикрыть все наиболее важные участки обороняемого фронта – прежде всего, коммуникационные узлы. Такая оборона взламывается наступающей стороной через промежутки между занятыми очагами сопротивления. К сожалению, командование Юго-Западного фронта в начале наступления также не имело резервов и потому было вынуждено ввязываться в борьбу за отстаиваемые австро-германцами очаги, что приводило к большим потерям, а следовательно, и к быстрому выдыханию прорыва.

Масса тыловых промежуточных позиций позволила австрийскому командованию отвести основную массу войск, прикрывшись сильными арьергардами из лучших подразделений, отчаянно дравшихся на каждом естественном или фортификационном рубеже с разрозненно вступавшими в бои русскими войсками. Тем не менее и свежие части, вводимые в бой по мере подхода к полям боев, как правило, оказывались, в свою очередь, разгромленными и уничтоженными победоносными русскими войсками Юго-Западного фронта. Так, именно в ходе Брусиловского прорыва на Русском фронте впервые появились сформированные в 1915 году и ранее воевавшие в Сербии австрийские 53-я (генерал Понграц) и 70-я (генерал Гольдбах) пехотные дивизии.

Бросаемые на отражение русских атак резервы, как правило, также втягивались в общее отступление: теперь и для австрийцев повторилась русская ситуация 1915 года. Русскими генштабистами в августе отмечалось: «С конца мая стало наблюдаться появление в боевой линии почти совсем не обученных маршевых батальонов и рот, нередко целиком попадавших в плен. Вообще, влитие 22-го, 23-го и 24-го маршевых батальонов [в пехотные дивизии], было несколько ускорено, что не могло не отразиться на качестве пополнений»[104].

Но если в 1915 году русским некому было помочь, то у австро-венгров были свои надежные союзники, не бросившие их в беде, подобно тому, как англо-французы в 1915 году наблюдали за катастрофой на Восточном фронте. Подходившие из глубины германские дивизии немедленно вводились в бой на наиболее опасных направлениях, цементируя оборону и останавливая бегущих австрийцев. Здесь немцы, не имевшие достаточного количества резервов для того, чтобы создать в Галиции новый, уже германский фронт (ожидалось русское наступление севернее Полесья, плюс Сомма, плюс Верден), были вынуждены применить систему частных поддержек. То есть – немцы бросали свои войска на наиболее опасные направления, останавливая порыв выдыхавшихся русских войск и заставляя австрийцев останавливать отход и драться.

В то же время главнокомандование Юго-Западного фронта не сумело превратить тактический успех в оперативный. Не имея сильных резервов, главкоюз ген. А. А. Брусилов не имел и возможности для развития прорыва хотя бы даже на одном лишь Луцком направлении, не говоря уже о том, чтобы развить все четыре армейских прорыва неприятельской обороны на Юго-Западном фронте. Между тем сложившаяся к концу первой декады июня обстановка как нельзя более способствовала этому развитию – развитию тактической победы в оперативный прорыв – ведь тот незначительный перевес в силах, что имели армии Юго-Западного фронта перед началом операции, теперь стал более велик вследствие понесенных австрийцами громадных потерь. Теперь соотношение сил сторон стало явно в пользу русских: все-таки только пленными австрийцы потеряли двести тысяч человек. Очевидно, что высшие русские штабы и сами не рассчитывали на успех такого масштаба, а потому и не имели резервов под рукой.

Однако же, если к австрийцам на помощь спешили германцы, то для русских резервов не было: все они отправлялись на Западный фронт, долженствовавший наносить главный удар (Начальник Штаба Верховного Главнокомандующего ген. М. В. Алексеев обещал только полтора корпуса). Иначе говоря, Юго-Западный фронт не только выполнил, но и перевыполнил поставленную перед ним задачу. Теперь все те германские войска, что стояли южнее Полесья и могли быть переброшены на виленское направление, где должен был наступать русский Западный фронт, были брошены против армий Юго-Западного фронта. Таким образом, германское Главное командование на Востоке – фельдмаршал П. фон Гинденбург и его начальник штаба ген. Э. Людендорф – в ходе отражения готовившегося русского удара могли рассчитывать только на свои собственные ресурсы либо – на переброски из Франции.

Действительно, в этот момент, когда, казалось бы, союзники по Антанте должны были бы общими силами навалиться на Германию и ее союзников, дабы сковать все германские резервы, прорвать фронт и броситься вперед, Французский фронт не мог перейти в наступление. Сами французы были скованы встречными изматывающими боями под Верденом. Англичане еще не были готовы к наступлению на Сомме. Итальянцы еще не успели оправиться после австрийских атак начала мая. Следовательно, русские должны были наступать в одиночестве не менее месяца (готовность англичан), что в перспективе угрожало остановкой наступления, так как боеприпасов и тяжелой артиллерии не хватало.

Более того, союзники (по меньшей мере – французы) отказались от мысли проведения широкомасштабных маневренных операций даже и в случае успеха во Франции. Так, русский военный представитель при союзном командовании ген. Я. Г. Жилинский 25 мая (третий день Луцкого прорыва!) доносил Начальнику Штаба Верховного Главнокомандующего ген. М. В. Алексееву, что союзники высказываются за изнурение Центральных держав. Причина тому – исчерпание людских резервов в Германии – всего около 560 000 человек, не призванных в вооруженные силы, несмотря на могучие материальные средства, выставленные немцами. Жилинский сообщал: «Это мнение… подчеркивает возможность развития наступательных операций на Французском фронте путем лишь постепенного захвата рубежей с большим расходом снарядов и боеприпасов и возможной бережливости в людях»[105].

На самом же Юго-Западном фронте резервов не хватало, чтобы сразу же достичь оперативного успеха, а для перегруппировки требовалось не только время, но и перенос направления главного удара – с ковельского на рава-русское направление. Действительно, «недостаток резервов в первый период операции, а затем постепенное введение их в бой небольшими пачками было основной причиной замедления темпов, а в конце концов и затухания операции. Масштабы операции требовали маневра из глубины армейскими соединениями, но стратегическая мысль русского верховного командования была еще далека от понимания этого»[106]. Недостаток сил и средств у ген. А. А. Брусилова должен был быстро снизить темпы операции после прорыва тактической глубины обороны противника. Лишь под Луцком 8-я армия ген. А. М. Каледина имела больший успех оперативного значения, так как, во-первых, имела армейские резервы, а во-вторых, туда пошли и все фронтовые резервы – две пехотные дивизии.

Другое дело, что штаб фронта и штабы армий должны были бы использовать для этого многочисленную кавалерию: 2-й, 3-й, 4-й, 5-й конные корпуса, не считая нескольких кавалерийских дивизий, непосредственно подчиненных фронту. Конница Юго-Западного фронта, как правило, прикрывала те участки фронта, с которых снимались для ударов армейские корпуса. Сильная конная группа на северном фасе фронта была лишена движения вследствие того обстоятельства, что оборона противника не была здесь предварительно прорвана, а преодолеть оборонительные линии конница самостоятельно не в силах. Лишив себя конницы в качестве эшелона развития прорыва, главкоюз лишил свой фронт возможности развить прорыв из тактической зоны глубины обороны до оперативных масштабов.

В то же время все корпуса, передаваемые Ставкой Верховного Главнокомандования на Юго-Западный фронт с начала июня, немедленно вводились в первую линию, ибо:

– противник также получал резервы, причем быстрее, нежели армии Юго-Западного фронта;

– техническое превосходство, столь важное в оборонительных боях, было на стороне австро-германцев;

– техника позволяла немцам во фронтальных столкновениях драться с превосходящими силами русских на равных;

– расширение конфигурации фронта по мере продвижения русских армий вперед вынуждало штаб фронта закрывать образующиеся бреши новыми частями, находящимися в резерве.

Бесспорно, что любое наступление рано или поздно будет вынуждено остановиться. Речь идет о том, что русское командование не смогло применить преследование в тех масштабах, в которых оно могло и должно было сделать. Одна причина объективная – Юго-Западный фронт наносил вспомогательный удар, почему и не имел сильных резервов для развития успеха. Вторая причина субъективная – командование фронта не сумело надлежащим и единственно верным способом использовать свою многочисленную кавалерию (все-таки шестьдесят тысяч сабель могли быть использованы более рационально).

Помимо организации преследования и возможного ввода в дело частей второго эшелона, перед русским командованием вскоре встал вопрос о переносе направления главного удара на Юго-Западном фронте. Колебания главкозапа ген. А. Е. Эверта и перенос направления главного удара под Барановичи (о чем будет подробно говориться в 3-й главе) требовали времени, а развивать успех нужно было уже теперь. И потому ген. М. В. Алексеев, также мало уверенный в успехе прорыва на Западном фронте, решил «ковать железо, пока горячо» и побудить командование Юго-Западного фронта вести свою собственную операцию, теперь уже почти не увязанную с развитием событий севернее Полесья.

Так что теперь – о директиве Ставки от 27 мая, которая наряду с рекомендациями Юго-Западному фронту о переносе удара одновременно предписывала Западному фронту отложить свой удар до 4 июня. Как уже говорилось, данная директива, отданная в форме рекомендации, а не приказа, что было вообще характерно для взаимоотношений между Ставкой Верховного Главнокомандования и фронтами в ходе Первой мировой войны, предлагала ген. А. А. Брусилову перенести удар на Рава-Русскую. При этом Начальник Штаба Верховного Главнокомандующего ген. М. В. Алексеев одновременно предписывал генералу Брусилову по-прежнему сосредоточивать усилия войск фронта на правом фланге, то есть в 8-й армии. В частности, данная директива, ставившая задачи перед всеми фронтами, в отношении армий генерала Брусилова говорила, что Юго-Западный фронт должен «все силы и усилия свои сосредоточить на своем правом фланге, поставив главной задачей завершить поражение левого крыла австрийцев, отрезать их армию от Сана, путей сообщения на запад. Для сего надлежит правый фланг фронта выдвинуть первоначально на высоту Луцка и развивать дальнейший удар в общем направлении Луцк, Рава-Русская. Сильным конным отрядом, деятельным и предприимчивым, прикрыться в стороне Кобрина, Бреста, откуда вероятно появление германских войск. Вообще обстановка требует смелых, настойчивых предприятий конницы всего фронта».

Такой маневр выводил ударную и самую сильную 8-ю армию Юго-Западного фронта в тыл львовскому району, но, следовательно, не мог непосредственным образом взаимодействовать с предполагавшимся наступлением армий Западного фронта ген. А. Е. Эверта. Точно так же, если помнить о пассивности 3-й армии ген. Л. В. Леша (Западный фронт), войска 8-й армии ген. А. М. Каледина, перенося удар, должны были бы не только наступать на Львов, но и прикрываться с ковельского направления. А ведь именно здесь, на пятый день с начала наступления, в этот же самый день 27 мая были взяты первые германские пленные и получены сведения о движении массы воинских эшелонов с немцами в Ковель.

Нельзя не вспомнить и еще об одном. Если верить мемуарам генерала Брусилова (а для неверия нет существенных оснований), то в ходе ночного разговора 21 мая с Начальником Штаба Верховного Главнокомандующего, когда ген. М. В. Алексеев предлагал отложить наступление, Алексеев указал, что Юго-Западный фронт должен ослабить все армии во имя единственного прорыва 8-й армией на Ковель. Таким образом, именно Ковель был поставлен в качестве приоритетной задачи Юго-Западному фронту еще до начала прорыва.

Теперь же Ставка рекомендовала перенести удар, а понятно, что штаб фронта в первую голову подчинял все свои оперативные планы именно ковельскому направлению. Далеко не каждый штаб и не каждый главнокомандующий может вот так вот просто переменить планирование. Да и вообще, помня прения в ходе первоапрельского совещания в Ставке, генерал Брусилов опасался, что генерал Эверт, видя развитие операции Юго-Западного фронта на Львов (то есть по расходящимся линиям с Западным фронтом), вообще откажется от удара.

Рассчитывать же на силу убеждения со стороны Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего не приходилось. Поэтому следование предложению генерала Алексеева означало, что Юго-Западный фронт теперь будет преследовать сепаратные, свои собственные задачи, отставив в сторону взаимодействие с Западным фронтом. Действительно, легко рассуждать задним числом, но 27 мая ген. А. А. Брусилов еще не мог знать, что наступление армий Западного фронта в конечном счете будет отложено аж до 20 июня и закончится провалом.

Именно этим обстоятельством, прежде всего, и будет мотивирован отказ штаба Юго-Западного фронта от переноса главных усилий на львовское направление. Между тем низшие командиры видели, что разгромленный в первые пять дней противник совершенно небоеспособен и необходимо довершить поражение врага. Удар по Ковелю, являвшемуся мощным железнодорожным узлом, позволял неприятелю быстрее маневрировать резервами, подводимыми из глубины, нежели русским, скованным отсутствием рокадных железнодорожных магистралей. Следовательно, русские должны были пойти на существенный риск, так как под Ковелем борьба уже шла не столько с австрийцами, потрясенными разгромом на луцком направлении, сколько с германцами, в ходе войны неоднократно доказавшими, что при инициативных командирах и техническом превосходстве немцы могут драться с русскими меньшими по численности силами.

Немедленный перенос направления удара 8-й армии с ковельского на рава-русское, без перегруппировки и ввода резервов в первую боевую линию, предполагал дальнейшее растягивание фронта. Это последнее, в свою очередь, еще более разрежало боевые порядки русских войск, понижая вдобавок их насыщенность средствами ведения боя до минимального предела. В сражении с таким противником, как немцы, данный подход таил в себе тот риск, на который решится далеко не каждый военачальник.

Кроме того, командование Юго-Западного фронта справедливо рассматривало успешное сражение за австро-венгерские оборонительные полосы лишь первым этапом операции, намереваясь в дальнейшем наступать и далее, уже совместно с армиями Западного фронта, в Польшу. А штурм германской обороны на виленском (или, после переноса удара, на барановичском) направлении не зависел от воли и намерений ген. А. А. Брусилова и его сотрудников. Иными словами, учитывая поставленные перед армиями фронта задачи и наличие резервов (две пехотные дивизии), командование Юго-Западного фронта должно было изначально исходить только из разгрома противостоящего неприятеля в тактической полосе обороны. Это удалось блестяще, за тем исключением, что ввод в прорыв кавалерии мог усугубить поражение австрийцев до размеров нетерпимого ущерба.

Таким образом, то обстоятельство, что враг сумел сохранить часть своей живой силы, большую часть технических средств ведения боя и штабы, играло против русских. Именно поэтому штаб Юго-Западного фронта мог (и, возможно, должен был) рискнуть и бросить 8-ю армию на львовское направление (через Рава-Русскую), что заодно оказало бы поддержку и войскам 11-й армии. В той обстановке, что сложилась на Юго-Западном фронте к 27 мая, развитие успеха на Львов давало русским больше шансов на успех, хотя и понуждало на время отказаться от вероятного захвата ковельского железнодорожного узла. А. И. Деникин справедливо считал, что «выдвинутое положение ударной группы в связи с полным поражением 4-й австрийской армии давало возможность безостановочным наступлением на Владимир-Волынск и Львов докончить поражение австрийского фронта»[107].

Исходя из собственного понимания складывавшейся обстановки, главкоюз не принял директиву генерала Алексеева к сведению и продолжил наступление на Ковель, штурм которого чрезвычайно затруднялся условиями местности: «Брусилов, опасаясь за свой правый фланг, не был согласен с идущими из Могилева, безусловно, вполне целесообразными директивами. Он не передал дальше распоряжения Алексеева и решил продолжать операцию по своему плану»[108]. Хотя первоначально такая перегруппировка задумывалась и даже уже начала выполняться, но как раз в этот момент немцы нанесли первый контрудар от Ковельского укрепленного района.

Очевидно, что в создавшейся обстановке главкоюз не решился на предлагаемую Ставкой перегруппировку, вне сомнения, подставлявшую правый фланг 8-й армии под немецкие атаки. В данный момент ген. А. А. Брусилов еще не мог знать численность сосредоточиваемой против него германской группировки. И рисковать главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта не решился, тем более что сильных резервов Ставка ему все еще не обещала, ибо Западный фронт еще не начал своего наступления, отложенного, повторимся, до 4 июня, и резервы по-прежнему стояли в распоряжении генерала Эверта.

Германский наблюдатель в блиндаже

Кроме того, перенос усилий армий Юго-Западного фронта на Рава-Русскую как минимум означал, что теперь фронт (какое-то время) будет действовать в одиночку. Разве это не ломало оперативно-стратегическое планирование Ставки на кампанию 1916 года? Возможно также, не лишена основания и та точка зрения, что после такого успеха Юго-Западный фронт по собственной инициативе должен был взять на себя главный удар. Так, выдающийся отечественный военный теоретик А. А. Свечин впоследствии упрекал ген. А. А. Брусилова, что именно в этот момент, момент ошеломляющей победы, главкоюз не решился взять на себя бремя главного удара на Восточном фронте в кампании 1916 года. А ведь даже Начальник Штаба Верховного Главнокомандующего ген. М. В. Алексеев подталкивал к этому генерала Брусилова, уже имея сведения о колебаниях командований фронтов севернее Полесья. Нельзя не напомнить здесь, что первоначально (еще зимой) генерал Алексеев намеревался наносить главный удар именно южнее Полесья, но затем, под давлением англо-французских союзников, это решение было пересмотрено. И тут сама судьба предоставила русским в руки верный шанс на победу! Но главнокомандование Юго-Западного фронта отказалось считать свой удар главным на Востоке.

Одной из наиболее важных причин этого было отсутствие резервов для проведения именно главного удара: за то же время, пока Ставка перебросила бы к 8-й армии те пять корпусов, что дожидались своего часа на Западном фронте, австро-германцы успели бы неимоверно усилиться. Именно так и произошло в июне – июле, когда Юго-Западный фронт получил эти корпуса, но свои подкрепления получил и противник. Итог – новые безрезультатные атаки на Ковель.

Проблема заключается не столько в плоскости переноса главного удара на Восточном фронте вообще, сколько в переносе главного удара на Юго-Западном фронте (и даже уже – в 8-й армии) – на рава-русское и затем на львовское направление. Именно сюда должны были бросаться все без исключения подходившие резервы, именно сюда должны были быть переброшены 4-й и 5-й кавалерийские корпуса, и именно здесь следовало рисковать 8-й армии, прикрывшейся бы тогда от Ковеля действительно слабыми заслонами.

Кроме того, А. А. Свечин справедливо указал, что русские должны были стремиться перевести ход войны в маневренную плоскость, по образцу 1914 года. Ведь именно для такой войны у русской стороны были козыри – численность и многочисленная кавалерия, в то время как противник обладал как раз козырями для позиционной борьбы – техническими средствами ведения боя. И Луцкий прорыв предоставлял для маневренной войны все шансы.

Здесь можно назвать и еще две причины, которые, вероятно, повлияли на главкоюза в смысле отказа от переноса действий на рава-русское направление. Во-первых, этот маневр требовал перегруппировки, а резервов, как неоднократно говорилось выше, и без того уже не хватало. Во-вторых, именно 27 мая, как говорилось выше, на ковельском направлении были взяты в плен первые немцы (из частей 81-й резервной и 18-й ландверной дивизий). Это означало, что выполняется вторая часть директивы Ставки: противостоявшие Юго-Западному фронту австрийцы разгромлены, а теперь сюда же перебрасываются и германские резервы. И идут они именно в Ковель. Значит, надо атаковать именно сюда, дабы привлечь к данному географическому пункту как можно больше немецких подразделений, чтобы облегчить задачу главного удара, поставленного перед Западным фронтом ген. А. Е. Эверта. В телеграмме в Ставку от 28 мая ген. А. А. Брусилов изложил обоснование отказа от перегруппировки сил 8-й армии на рава-русское направление следующим образом: «…Крайний правый фланг 8-й армии не могу выдвигать вперед, отрываясь от Западного фронта, так как в этом случае рискую, что противник устремится в образовавшийся прорыв и будет действовать на мой тыл… наступление 8-й армии на Рава-Русскую повлечет за собой значительную растяжку ее, при наличии которой фронт не будет достаточно устойчив для противодействия удару противника, и все плоды одержанного успеха могут быть сведены на нет, а в лучшем случае – будут значительно умалены. В этой обстановке придется считаться не с одной австрийской армией, сильно ослабленной и расстроенной нанесенным ей ударом, но и с теми подкреплениями, которые будут немцами подведены из числа войск, противостоящих нашему Западному фронту»[109].

Таким образом, главной причиной отказа от перенацеливания удара 8-й армии ген. А. М. Каледина на Рава-Русскую главкоюз называл отсутствие содействия со стороны Западного фронта ген. А. Е. Эверта. И здесь генерал Брусилов был справедлив: мало того, что главкозап всеми силами оттягивал начало своего наступления на виленском направлении, но даже и не разрешил 3-й армии ген. Л. В. Леша, пассивно стоявшей на стыке Западного и Юго-Западного фронтов, наступать. В этих условиях правый фланг 8-й армии на самом деле оголялся со стороны Ковеля, куда уже подвозились германские дивизии. Сам же ген. А. А. Брусилов уже после войны так охарактеризовал свои намерения в данный период: «Выбор 8-й армии в качестве ударной был обусловлен тем, что я еще в Ставке слышал от Алексеева, что главный удар будет наноситься на Западном фронте в Виленском направлении. Поэтому от Юго-Западного фронта ожидалось продвижение на Ковель и далее по направлению на Брест, дабы этим заставить немцев отойти перед Западным фронтом. Ковель – Брест – вот руководящая идея для Юго-Западного фронта. Эта идея была твердо высказана Алексеевым, и я был с нею вполне согласен. После этого я считал себя обязанным выполнить то задание, которое мне было поручено Ставкой. В связи с этим направление на Львов… было для меня неприемлемо, тем более что и резервы группировались в ковельском направлении»[110].

Характерно, что первоначально по получении директивы от 27 мая, штаб Юго-Западного фронта уже начал перегруппировку 8-й армии на ее левый фланг, в направлении на Демидовку (взята 29-го числа). Эта перегруппировка, помимо прочего, позволяла выйти во фланг тем австро-венгерским войскам, что сумели удержаться перед русской 11-й армией ген. В. В. Сахарова. Но затем А. А. Брусилов получил сообщение, что 3-я армия (ген. Л. В. Леш) Западного фронта все-таки будет производить вспомогательный удар на Ковель совместно с группой ген. Я. Ф. Гилленшмидта (производство этого удара отнесено на 4 июня). Поэтому 29 мая начальник штаба Юго-Западного фронта ген. В. Н. Клембовский сообщил в 8-ю и 11-ю армии, что «дальнейшее общее направление нашего наступления будет на Рава-Русскую». Для развития прорыва в 8-ю армию передавался 5-й Сибирский корпус, а 23-й армейский корпус сосредоточивался за 11-й армией.

30 мая наступление 8-й армии было остановлено штабом фронта для производства предполагаемой перегруппировки. Чтобы усилить давление по фронту (23-й армейский корпус пока еще запаздывал с прибытием), командарм-8 ген. А. М. Каледин должен был передать в 11-ю армию 32-й армейский корпус ген. И. И. Федотова. Также 11-я армия получала вновь образуемый 45-й армейский корпус (126-я пехотная и 2-я Финляндская стрелковая дивизии) ген. П. А. фон Лайминга. В свою очередь, из 11-й армии 6-й (ген. А. Е. Гутор) и 18-й (ген. Н. Ф. фон Крузенштерн) армейские корпуса должны были быть переданы в 7-ю армию ген. Д. Г. Щербачева. Правда, 6-й армейский корпус так и остался в составе 11-й армии в связи с изменившейся обстановкой.

Директива штаба фронта от 31 мая предписывала производство удара по фронту Ковель – Владимир-Волынский – Сокаль. Это – удар по фронту в восемьдесят верст. Казалось бы, что главкоюз, указывая столь широкий фронт атаки, получил возможность развить успех в любом направлении, где он обозначится. Но от развития успеха отказались заранее: только что подошедший (30 мая) из резерва Ставки 5-й Сибирский корпус ген. Н. М. Воронова, вместо сосредоточения на Рава-Русском направлении, был выдвинут между 30-м и 39-м армейскими корпусами, наступавшими на Ковель. Таким образом, ковельский укрепленный район вновь становился приоритетной целью. Кроме того, удар 3-й армии (только 4 июня) получился вялым и безынициативным, вследствие чего конница генерала Гилленшмидта опять-таки не смогла прорваться к Ковелю с севера.

В итоге 2 июня 8-я армия была вновь остановлена (прочие армии должны были продолжать наступление) и приняла контрудар германцев со стороны Ковеля 3-го числа в оборонительных порядках. Более того – штаб фронта разрешил 8-й армии возобновить наступление только в направлении на Ковель, прекратив движение на владимир-волынском и сокальском направлениях, как только контрудар противника будет отбит. С. Г. Нелипович говорит: «Это решение имело в дальнейшем роковое влияние на исход наступления, поскольку именно отсюда противник снял войска для укрепления обороны Ковеля (три дивизии)»[111].

В историографии можно встретить мнение, что действия генерала Брусилова по дальнейшему навязчивому движению на Ковель сквозь болотистую долину реки Стоход оправдываются как раз этой самой директивой Ставки. Но ведь Ковель и Рава-Русская географически находятся под одним углом по отношению к Луцку, только Ковель – к северо-западу, а Рава-Русская – к юго-западу. То есть Начальник Штаба Верховного Главнокомандующего ген. М. В. Алексеев недвусмысленно распорядился перенести основные усилия 8-й армии на львовское направление (Львов лежит всего в пятидесяти километрах южнее Равы-Русской), где командарма-8 ген. А. М. Каледина могла поддержать 11-я армия ген. В. В. Сахарова, шедшая как раз на Львов. И, разумеется, дело не в самом Львове как таковом, а в том, что русские армии в таком случае вырывались на оперативный простор, где получали неоспоримое преимущество над австрийцами.

Таким образом, ген. М. В. Алексеев лишний раз подтвердил свое значение как умного (но, к сожалению, не волевого, как подтвердят дальнейшие события) стратега. Сознавая, что войска Юго-Западного и Западного фронтов должны наступать совместно, Начальник Штаба Верховного Главнокомандующего тем не менее пытался (хотя и недостаточно настойчиво) повернуть 8-ю армию туда, где это было наиболее выгодно как раз для самого Юго-Западного фронта. Лобовой удар на Ковель, где география местности чрезвычайно споспешествовала обороне, предельно затрудняя наступление, с большой долей вероятности мог задержать дальнейший порыв наступающей стороны, как то и произошло. В то же время стратегия властно требовала броска на львовском направлении, разваливавшем австрийский фронт и позволявшем русским ввести в брешь свою многочисленную кавалерию.

Выходит, что перед руководством Ставки встало противоречие: наступление 8-й армии на северо-запад, к Ковелю, вызывалось необходимостью взаимодействия с армиями Западного фронта. Это та самая стратегическая операция группы фронтов. Наступление же на юго-запад, на Рава-Русскую, вызывалось требованиями стратегической целесообразности. Но здесь – только лишь для одного, отдельно взятого Юго-Западного фронта (по крайней мере на первом этапе наступления).

Директива от 27 мая приказывала главкоюзу продолжать громить врага на правом фланге фронта, но при этом перенести главные усилия войск (то есть той же 8-й армии) на юго-запад. К сожалению, ген. А. А. Брусилов, будучи самонадеян в своих силах, недооценил противника и воспринял данную директиву как указание на продолжение активизации действий на ковельском направлении – также правом фланге фронта. Продвинувшись вплоть до Киселина, генерал Брусилов вновь повернул 8-ю армию на север, к Ковелю.

Русский горнист

Такое решение главкоюза, вне сомнения, отвечало логике военного искусства – взаимодействию двух фронтов для достижения единой цели. Таким образом, ген. А. А. Брусилов, как и на совещании 1 апреля в Ставке, продолжал гнуть линию стратегического наступления, возможного лишь при условии объединения усилий группы фронтов, а не удара армий отдельно взятого фронта. Тем более что 27 мая еще никак нельзя было предугадать, что главнокомандующий армиями Западного фронта ген. А. Е. Эверт сорвет оперативно-стратегическое планирование на кампанию 1916 года, с которым он сам же и соглашался 1 апреля на совещании в Ставке. Корень вопроса и впрямь скорее был в Эверте, а не в Брусилове.

Также необходимо отметить, что ковельское направление являлось наиболее выгодным для реализации идеи вытеснения немцев из Польши. Как говорилось выше, англо-французы не позволили русскому командованию принять решение в кампании 1916 года на уничтожение Австро-Венгрии и, следовательно, на нанесение главного удара на Юго-Западном фронте ген. А. А. Брусилова. Главный удар был передан Западному фронту ген. А. Е. Эверта. Перенос усилий на рава-русское направление означал бы, что Юго-Западный фронт будет вести свою собственную операцию, только против австро-венгерских вооруженных сил. Вероятно, что Начальник Штаба Верховного Главнокомандующего ген. М. В. Алексеев рассчитывал на это, так как, бесспорно, был недоволен отменой своего планирования с мощным ударом южнее Полесья, отменой, принятой в результате давления союзников по Антанте.

Как бы то ни было, не имевший резервов главкоюз не решился на проведение своей собственной, локальной операции. Алексеев не стал настаивать, так как все еще надеялся и на главкозапа. Оперативная выгода была слишком очевидна, чтобы отказаться от нее уже на пятый день наступления. Участник Брусиловского прорыва утверждает, что 9-я и 7-я армии «действовали – храбро, с великим порывом, с огромным успехом – на оперативном направлении не первостепенном, на направлении, которое выводило в оперативный тупик, в малопроходимую часть Карпатского хребта, в то время как направление Луцк – Ковель открывало огромные оперативные возможности»[112]. Жаль, что Е. Месснер ничего не пишет об 11-й армии, которая действовала как раз на рава-русском направлении. Тем не менее очевидно, что удар на Рава-Русскую предполагал отказ от совместных действий Западного и Юго-Западного фронтов. Решиться на это генерал Брусилов не смог еще и потому, что не был уверен в надлежащем выполнении директив Верховного Главнокомандующего генералом Эвертом.

Таким образом, генерал Брусилов не только фактически не подчинился Начальнику Штаба Верховного Главнокомандующего, но и стал, в свою очередь, жаловаться на бездействие Западного фронта. Главкоюзу стоило бы посмотреть на себя самого. Вплоть до 2 июня, около недели, наступление 8-й армии разворачивалось на двух операционных направлениях – на Ковель, куда желал наступать командующий фронтом, и на Рава-Русскую, куда предписывали атаковать указания Ставки. Неудивительно, что ни на одном из направлений главкоюз не смог добиться успеха, так как сил у него не хватало вообще, а отсутствие конницы в первых линиях сводило на нет задачи преследования и довершения поражения противника.

Получается, что, с одной стороны, главкоюз вроде бы и подчинился требованиям Ставки, переведя часть резервов на свой левый фланг, а с другой стороны, продолжал рваться к Ковелю, лишь разбрасывая силы. Наверное, ген. А. А. Брусилов был бы более последователен, если бы наступал в каком-либо одном направлении. М. В. Алексеев почувствовал, что единого по замыслу наступления фронтов может и не быть, а грандиозный успех армий Юго-Западного фронта требовал своего развития уже теперь. Формальный отказ генерала Брусилова от переноса всех усилий на южное крыло 8-й армии вынудил Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего, который не мог сместить высших генералов своей волей (действовать через императора ему было недостойно), санкционировать действия главкоюза по суворовскому принципу «ближнему виднее». В итоге уже 3 июня ген. М. В. Алексеев вновь приказывает наступать на Ковель.

Здесь следует заметить, что после упомянутых пертурбаций с попытками переноса направления главного удара армий Юго-Западного фронта генерал Алексеев уже и сам заразился идеей безоговорочного наступления на Ковель, чтобы объединить операцию двух фронтов в единое целое. Последующие директивы Ставки, вплоть до середины сентября, будут приказывать главкоюзу наступать на ковельском направлении, дабы захватить сам город, железнодорожную станцию и весь укрепленный район. Беда М. В. Алексеева вовсе не в его военном гении, на который столь резко обрушиваются некоторые исследователи, порой противопоставляющие его А. А. Брусилову, а в складе характера, не отличающемся сильной волей. А. А. Керсновский говорит: «Повторилось то же, что за два года до того в Галиции – при наступлении на Львов. И тогда, как и теперь, изменившаяся стратегическая обстановка требовала полководческого решения. И тогда, и теперь генерал Алексеев, нащупывая и чувствуя это решение, не сумел провести его в жизнь – не смог ясно и чеканно его сформулировать, отменив первоначальные, оказавшиеся нежизнеспособными директивы»[113].

Можно лишь посетовать на то, что тандем руководства Ставки Верховного Главнокомандования, бывшего одним из вариантов в августе 1915 года: генерал Михаил Васильевич Алексеев – великий князь Николай Николаевич, – так и не состоялся.

Помимо прочего, армии Юго-Западного фронта выполнили и союзную миссию: оттянули на себя все неприятельские резервы с Итальянского фронта, вынудив австрийцев прекратить там наступательные операции. Напомним, что помимо многочисленных просьб как самих итальянцев, так и ходатайствовавших за них англичан и французов посланник Италии в Российской империи Карлотти четыре раза лично посещал российское Министерство иностранных дел. При этом в последний раз туда была доставлена телеграмма итальянского короля Виктора-Эммануила, адресованная русскому императору Николаю II.

На протяжении долгого периода в отечественной историографии этот факт – факт решающей помощи итальянцам со стороны русского Юго-Западного фронта – не вызывал сомнения. Но ныне по данному вопросу раздаются и переоценочные мнения, выдвигаемые, очевидно, под влиянием иностранной литературы, склонной резко преуменьшать заслуги и вклад Российской империи в исход и результаты Первой мировой войны. Так, в одной из последних фундаментальных работ весьма настойчиво, даже дважды на протяжении одной главы, повторяется, что в Италии австрийские удары в мае 1916 года «затухали сами по себе и остановились уже 30 мая», а наступление русского Юго-Западного фронта «лишь ускорило формальное (выделено. – Авт.) окончание Трентинской операции австрийцев»[114].

Это действительно так. С одной стороны… Но вспомним, что австро-германское командование рассчитывало, что в 1916 году, надломленные поражениями предшествовавшей кампании, русские армии не смогут провести масштабного наступления на Восточном фронте, а потому все резервы смогут идти под Верден и… в Италию! Все эти резервы должны были надломить итальянскую волю к дальнейшему участию в войне. Именно поэтому относительно огромное число тяжелых орудий и было отправлено с Восточного фронта на Итальянский, что во многом помогло русским армиям Юго-Западного фронта одержать победу. Эти тяжелые батареи после первых двух недель Брусиловского прорыва вновь поспешили на Восток, чтобы остановить русское наступление.

Отражение одной атакующей волны в операции еще отнюдь не означает, что они не возобновятся вновь и вновь с новой силой. Логически сравнительно долговременные оперативные паузы Юго-Западного фронта в июне – июле также должны были бы рассматриваться в вышеуказанном труде как принципиальное прекращение наступательной инициативы русских. Но ведь брусиловское наступление-то продолжалось, и в огне, бушевавшем на Востоке, сгорали все новые и новые австрийские и немецкие дивизии, которые в противном случае (а также и в том раскладе, что предполагался австро-германцами весной) должны были бы находиться совершенно в иных местах.

Только в группу ген. А. фон Линзингена, дравшуюся в Ковеле, с Итальянского фронта к началу июня были отправлены 29-я и 61-я австрийские пехотные дивизии. В начале июня переброски австро-венгерских соединений на Восточный фронт продолжались: 30 мая – 48-я пехотная дивизия и несколько тяжелых артиллерийских дивизионов, 4 июня – 44-я и 59-я ландверные дивизии, а также сводная (6-я и 18-я горные бригады) дивизия, 8 июня – 9-я пехотная дивизия. Тогда же к переброске на Восток стали готовиться 10-я пехотная, 34-я пехотная и 43-я ландверная дивизии.

Немецкие же резервы, шедшие в Галицию и Румынию, жизненно требовались на Сомме, где союзники в очередной раз показали себя далеко не самым лучшим образом. Начальник германского Большого Генерального штаба ген. Э. фон Фалькенгайн готовил контрудар на Сомме, и теперь пришлось отказаться от этой идеи. Не говоря уже о том, что штурм Вердена был свернут, как только австро-германцы осознали масштаб русской победы и угрозу крушения Австро-Венгрии. Теперь «Верденская мясорубка» продолжалась по инерции, без перспективы германского успеха. Все и вся отправлялось в Галицию. Даже из-под Салоник немцы умудрились перебросить против русского Юго-Западного фронта пять дивизий. А австрийские резервы должны были бы целиком и полностью очутиться в Италии, чтобы обеспечить победу (сумели бы англо-французы, скованные на Сомме, помочь итальянцам – это вопрос!).

Следуя такой логике, надо признать, что независимо от военных действий на Восточном фронте австрийцы уже в конце мая признали свое поражение в Италии в ходе летней кампании 1916 года. Вряд ли это так. Скорее наоборот, поражение итальянцев под Трентино побуждало австрийское командование перебросить сюда все резервы, создать оперативную паузу и затем вновь начать наступление в Италию.

Более того – со времени вступления Италии в войну данное широкомасштабное наступление весны 1916 года было первым со стороны австрийцев. И именно поэтому ген. Ф. Конрад фон Гётцендорф придавал ему столь важное значение. Именно для этого наступления Конрад просил у Фалькенгайна девять германских пехотных дивизий, и, когда немцы отказали, Конрад снял с Восточного фронта свои лучшие дивизии, тем самым лишив свои войска на Востоке последних резервов.

Именно поэтому успех Брусиловского прорыва оказался столь впечатляющ. Да, наступление австрийцев на Итальянском фронте первоначально было просто приостановлено, но после удара русских оно вообще не могло быть возобновлено в кампанию 1916 года. Сами же австро-венгры сообщают: «Злосчастное для австрийцев выступление русских вызвало… еще 10 июня [нового стиля] решительное уклонение от больших целей наступления на Италию. Имевшие место в ближайшие дни атаки уже велись под знаком этого поворота. Они являлись уже только откликами миновавшей грозы». И еще: «В течение третьей недели июня беспокоящее напряженное состояние относительно русских принудило австро-венгерское главнокомандование к решению, которое для него все еще было очень нежелательным: сделалось настоятельно необходимым прекратить наступление на Итальянском театре военных действий»[115].

Надо напомнить, что параллельно с операцией в Трентино австрийцы наступали и на Изонцо. План ген. Ф. Конрада фон Гётцендорфа как раз и состоял в том, чтобы нанести удар из района Трентино, параллельно при этом сковав главные силы итальянцев на реке Изонцо. Тем самым итальянские армии получали австрийский прорыв в свои тылы. То есть австро-венгерские армии оперировали в двух направлениях! И ведь австрийцы едва не прорвались в долину Изонцо, что им удастся в октябре 1917 года, когда русского военного фактора уже более не существовало. И вот тут-то успех Брусиловского прорыва не позволил австро-германцам сделать этого – сломать итальянцев, – вынудив противника не только отправить все резервы на Восток, но даже и кардинально ослабить свой Итальянский фронт.

Вряд ли можно сомневаться в том, что без успеха армий Юго-Западного фронта не было бы и вступления в войну Румынии. Остановись русские войска на первой неприятельской оборонительной линии, захлебнись русские удары в самом начале – и румыны остались бы в прежнем положении нейтралитета. А ведь русско-румынские войска на Румынском фронте к декабрю 1916 года оттянули на себя сорок одну дивизию противника. Где могли оказаться эти дивизии, не будь Брусиловского прорыва? Как говорит и сам Э. Людендорф, «на Итальянском фронте дело шло о крупной операции, которая с самого начала по своему замыслу для достижения действительного успеха требовала значительно больших сил, чем имелось в наличии. Сознание этого, вероятно, и привело к столь сильному ослаблению Восточного фронта, которое, при значительном превосходстве русских, несомненно, представляло опасность даже в случае достижения решительного успеха в Италии. Удачно отбитое зимнее наступление русских (на реке Стрыпа. – Авт.), кажется, уничтожило в Австро-Венгрии всякие опасения за Восточный фронт»[116].

Действительно, Брусиловский прорыв начался уже после того, как итальянцам удалось отразить первые австрийские атаки. Однако наступление русских ускорило окончание активности австрийцев на Итальянском фронте вообще в кампании 1916 года и позволило итальянцам перейти в контрнаступление. Ведь австрийские армии пытались наступать вплоть до 1 июня, а 11-го числа они уже начали отход на заранее подготовленные рубежи. Но ведь вызвано-то это было не столько тем, что итальянская оборона оказалась несокрушимой, сколько тем, что отныне все австро-венгерские резервы и часть сил из Италии шли на Восток.

Ген. Ф. Конрад фон Гётцендорф уже не мог рассчитывать ни на один лишний снаряд, одно лишнее орудие или пулемет, одного лишнего солдата, для того чтобы возобновить натиск в Италии. Даже больше – теперь Итальянский фронт отдавал Восточному фронту все, что только возможно. Даже и сами потери австрийцев в ходе Трентинской операции составили всего около восьмидесяти тысяч человек: 10 000 убитыми, 45 000 ранеными, 26 000 пленными; потери итальянцев – 15 000 убитыми, 76 000 ранеными, 56 000 пленными[117]. При этом большая часть австрийских потерь пришлась как раз на период отхода. Разве это причина для окончательного прекращения той операции, что должна была сломать Италию?

Ничуть не отрицая значения побед итальянского оружия в принципе, мы вправе задаться вопросом: неужели потери в 80 000 человек (а насколько они были бы меньшими, не дай А. А. Брусилов итальянцам возможности перейти в контрнаступление?) побудили Конрада признать свое окончательное поражение в Италии в 1916 году? А не потеряй австро-германцы на Востоке полтора миллиона человек?! Так что одно дело – приостановка одной отдельно взятой операции, которую итальянцы действительно сумели отразить, и совсем иное – полномасштабная реализация военного планирования австрийской стороны на ведение боевых действий в Италии летом – осенью 1916 года.

Западные историки также не отрицают решающей роли русского наступления в отношении операций в Италии. Так, Б. Лиддел-Гарт говорит: «Редко внезапный удар приводил к таким поразительным стратегическим результатам. Благодаря прорыву Брусилова было остановлено наступление австрийцев на Италию; Фалькенгайн был вынужден перебросить войска с Западного фронта на Восток и тем самым отказаться от проведения кампании на истощение в районе Вердена; Румыния вступила в войну против Центральных держав. Этот удар вызвал отставку Фалькенгайна, которого заменили Гинденбург и Людендорф». Таким образом, наступление Юго-Западного фронта, и именно оно в первую голову, заставило неприятеля отказаться от наступательных планов в Италии и под Салониками, а также снизило напряжение боев под Верденом, подарив французам еще целых две недели оперативной паузы для усиления укрепленного района, прокладки местных железных дорог и подтягивания резервов. Впоследствии сражения на Востоке, развернувшиеся южнее Полесья, всемерно способствовали союзникам и во время битвы на Сомме.

В России считали, что австрийцы вернули на Восток пять армейских корпусов. Даже если цифра в пять корпусов, переброшенных из Италии на Восточный фронт, и является завышенной, то уже лишь одно это упоминание говорит нам о том, что планы австрийского командования сломить Италию в кампании 1916 года рухнули 25 мая 1916 года. И рухнули исключительно вследствие Брусиловского прорыва. И как раз этот-то вывод ни в коей мере не может подлежать сомнению, если, конечно, не тасовать факты во имя ничем не оправданной переоценки, так, как это было показано выше.