КалейдоскопЪ

Дарданеллы

Великан, три корабля и боязнь насилия были основными факторами, втянувшими Турцию в войну против Британии – ее традиционного союзника.

Великаном был барон Маршаль фон Биберштейн, германский посол в Константинополе в течение 15 лет, вплоть до 1912 года. Для нации, на которую сильнейшее впечатление производила внешняя «представительность», крупная фигура Маршаль фон Биберштейна и его властные манеры являли собой живой образ растущей мощи Германии.

Может быть, только один человек был в состоянии более зрелой и уравновешенной силой британца противодействовать впечатлению, производимому в Турции Биберштейном. Этим человеком был Китченер. Любопытно, что он как будто даже хотел занять место английского посланника в Константинополе, но желание это удовлетворено не было. В эти критические годы британским посланником здесь был человек, лишенный требуемого авторитета и силы. К тому же в последние недели перед мировой войной его совершенно не было на месте, так как он уехал в отпуск.

Кораблями были германский крейсер «Гебен» и построенные Британией для Турции военные суда «Султан Осман» и «Решадие». «Гебен» был послан в Константинополь в начале 1914 года и долго стоял на якоре у входа в Золотой Рог. Его пребывание там имело целью повысить престиж Германии и ослабить единственную позицию возможного влияния Британии в Турции, ее морскую миссию.

В конце июля, когда в воздухе сильно запахло войной, постоянные опасения Турции за Дарданеллы (Россия проявляла к ним слишком большое стремление) превратились почти в панику. Помогло усилению паники и то, что на эти настроения влияла жажда Турции к расширению своих доминионов. Великий визирь Турции, уверенный в неизбежности войны между Германией и Россией, но сомневавшийся в возможности вступления в войну Британии и подстрекаемый германофилом Энвер-пашой, пошел навстречу прежним заигрываниям Германии и 27 июля попросил германского посла заключить с Турцией секретное соглашение, направленное против России. На следующий день предложение это было принято, а 2 августа договор подписан, хотя большинство членов турецкого кабинета ничего об этом не знало.[33] На следующий день в Дарданеллах были выставлены первые мины, а Энвер по личной инициативе мобилизовал турецкую армию.

Известие о вступлении Британии в войну явилось для Турции полной неожиданностью, и новый договор едва не лопнул, как мыльный пузырь. Действительно, в последующие дни царило такое возбуждение и смятение, что оно вылилось в новый «пробный» шар – изумительное предложение Турции к России заключить с ней союз.[34] Но пойти на это предложение Россия сочла ниже своего достоинства, хотя оно и давало ей единственную возможность обеспечить себе лазейку, через которую могли бы притекать в Россию огнеприпасы и снаряжение от ее западных союзников. Россия предпочла пойти на изоляцию; не желая пожертвовать своей мечтой об аннексии Константинополя и проливов, она даже не сообщила своим союзникам об этом предложении Турции.

Но внезапная перемена поведения Турции была недолговечна. И как ни странно, возвращению доверия к Германии в значительной степени помогла обида, нанесенная Турции Англией. Турция, еще кровоточившая из ран, нанесенных ей Балканской войной, с понятным нетерпением и гордостью ожидала передачи ей заказанных в Англии первых двух современных боевых судов, деньги на которые были собраны среди всего населения.

3 августа британское правительство известило Турцию, что оно оставляет эти суда себе. Известие это вызвало взрыв негодования. Каждый, внесший на это дело свою добровольную лепту, почувствовал себя оскорбленным и воспринимал это как личную обиду. Народные страсти кипели, когда 10 августа «Гебен», сопровождаемый крейсером «Бреслау», показался у входа в Дарданеллы, проскользнув мимо британской флотилии, стоявшей у Сицилии.

Офицер германской военной миссии, подполковник фон Кресс явился с этим известием в военное министерство к Энвер-паше и сообщил ему, что форты запрашивают инструкций как им быть: позволить этим военным судам войти в пролив или нет?

Тогда завязался чрезвычайной важности диалог.

Энвер: – Я не могу решить это сейчас. Я должен раньше посоветоваться с великим визирем.

Кресс: – Но мы должны немедленно телеграфировать.

Момент душевного смятения. Затем:

– Пусть они позволят им войти.

Вероломный вопрос Кресса:

– Если английские военные суда будут преследовать германские и если англичане попытаются войти в пролив, то следует ли обстрелять их?

– Решение этого вопроса должно быть предоставлено кабинету.

– Ваше сиятельство, мы не можем оставить в таком положении наших подчиненных, не дав им ясных и определенных инструкций. Обстрелять англичан или нет?

Новая пауза… – Обстрелять.

Генерал Каннегиссер, немецкий свидетель этого разговора, образно говорит: «В этот момент нам послышался грохот железного занавеса, спускавшегося перед Дарданеллами».

Международные законы были обойдены, возражения Англии ни к чему не привели, а колебавшиеся коллеги Энвера были успокоены устройством фиктивной продажи Турции этих военных судов. Турция в это время не была готова вступить в войну и еще не согласилась на нее. Британия же имела все основания избегать войны.

Таким образом, в последующие недели пассивность Британии перед лицом возраставшей провокации позволяла туркам быстрыми шагами продвигаться на пути к войне и даже толкала их на это. Германские команды были оставлены на судах, германский адмирал назначен командующим турецким флотом, а британская морская миссия была отстранена от руководства и затем вынуждена покинуть Турцию. Британские суда были задержаны, радио с них снято; германские солдаты и моряки проникли в Константинополь, пролив был закрыт.[35]

В это время турецкие министры, вообще бойкие на язык, поздравляли друг друга, удивляясь легковерию британцев и награждая их красочными эпитетами. Сдержанность Британии, видимо, объяснялась излишней ее щепетильностью и острым чувством опасности для нее как страны, имеющей миллионы мусульманских подданных, идти на притеснения мусульман. Соглашательство все же скоро дошло до предела, граничащего с глупостью, когда британское Адмиралтейство отказалось от назначения адмирала Лимпуса (бывшего начальника английской морской миссии в Турции) командующим британской Дарданельской эскадрой из боязни обидеть этим турок; вместо соглашательства было проявлено совершенно неуместное «рыцарство»: отказались от использования единственного человека, который хорошо знал турок и Дарданеллы.

Даже германцы стали беспокоиться, когда ряд рейдов на границе Египта не смог заставить Британию ускорить ее вступление в войну. Тогда германский адмирал с согласия Энвера послал турецкую флотилию рейдировать в Черном море, против наиболее восприимчивого и нетерпимого союзника Британии, с задачей обстрелять Одессу и другие русские порты.

История этой провокации, по рассказу и документам лорда Д’Абернона (уже после войны), очень интересна. Официальное разрешение было прислано в германское посольство в запечатанном пакете и адресовано на имя адмирала. Один из чиновников взял на себя инициативу и предосторожность вскрыть пакет и послать дальше просто копию. Первое донесение, поступившее в Константинополь после этого рейда, сообщало, что «Гебен» погиб. Думая, что приказ потонул вместе с крейсером, великий визирь соглашательски отвечал на протесты России, отрицая, что Турцией давались какие-либо приказы на этот счет. Узнав об этом, германское посольство послало ему следующее сообщение:

«Приказ, существование которого вы отрицаете, думая, что он затонул вместе с „Гебеном”, находится в надежном месте в германском посольстве… Пожалуйста перестаньте отрицать, что турецкое правительство отдало приказ о нападении на Россию».

Таким образом великий визирь, страшившийся войны и не желавший ее, просто был отстранен и лишен всякого влияния, а искусная провокационная политика Германии уничтожила последние извинения для тройственного согласия в его пассивности и непротивлении Турции. В конце октября Турции была объявлена война.

Теперь лучшим выходом для Британии и России была немедленная активная борьба с Турцией. Укрепления Дарданелл были устаревшими и недостаточными. Единственные два военных завода Турции, вырабатывавшие огнеприпасы, были расположены на взморье близ Константинополя и открыты для огня любого военного суда, проникшего туда.

Рассказ о том, как была упущена эта возможность, демонстрирует возмутительную беспечность Британии и не меньшую близорукость России.

3 ноября союзная флотилия провела короткий обстрел внешних фортов Дарданелл. Единственным результатом этого обстрела была помощь германским инструкторам в их стремлении побороть инертность Турции к укреплению и обороне побережья. Затем турки вновь впали в летаргическое состояние. Но спустя шесть недель британские подводные лодки подняли новую тревогу и доставили своему командующему боевую награду, пробравшись между минами и потопив одно судно вблизи пролива.

Однако эффект этих предупреждений был незначителен. Спячка Турции была почти столь же беспредельна, как и легкомыслие Британии. Только к концу февраля турки перебросили немногим больше дивизии на Галлиполийский полуостров, и лишь к марту работы по укреплению берегов пролива могли считаться доведенными до некоторого совершенства. Состояние инертности, видимо, вызывалось чувством бесполезности расхода энергии на предупреждение форсирования противником пролива, которое, если бы противник серьезно взялся за это дело, едва ли вообще могло быть предупреждено. А раз хорошо осведомленные эксперты из германцев и турок сомневались в своей способности предупредить чисто морское нападение, то они, конечно, еще меньше надеялись противостоять удару комбинированных сил. Турецкая официальная история войны чистосердечно признается: «До 25 февраля было легко произвести десант в любом месте полуострова, и захват пролива сухо путными войсками удался бы сравнительно просто».

Одно время Антанта могла найти нужные для этого войска, даже не расходуя на это своих сил и средств. В середине августа греческий премьер-министр Венизелос формально и безгранично предоставил все силы Греции в распоряжение Антанты.[36] Предложение это не было принято, главным образом, из желания Эдуарда Грэя избежать обострения антагонизма Турции, ненависть которой по отношению к Греции была сильнее ненависти к любому из других ее противников 1912 года. Но когда Россия в конце месяца запросила Грецию, не согласится ли последняя послать экспедицию, чтобы помочь форсировать Дарданеллы, то король Константин согласился – однако поставил условием, чтобы (во избежание удара в спину) ему был обеспечен нейтралитет Болгарии.

План греков, тщательно продуманный, заключался в высадке 60 000 человек близ наружного края полуострова, чтобы с тыла ударить по фортам, прикрывающим пролив, а другие 30 000 человек высадить у Булаира для захвата и удержания перешейка. Однако к моменту вступления Турции в войну Константин взял назад свое так неохотно данное согласие, убедившись, что Болгария уже «обработана» Германией.

В Англии единственным человеком, постоянно подчеркивавшим значение открытия Дарданелл, был Черчилль. Начиная с августа он не раз пытался заинтересовать этим военное министерство, которое уже несколько лет даже поверхностно не занималось этим вопросом. Через три недели после вступления Турции в войну Черчилль вновь поднял этот вопрос на первом же заседании первого военного совета, но взоры всех настойчиво были устремлены на французский фронт, и Черчилль не получил поддержки Китченера. В течение декабря мрачные перспективы на Западном фронте были поняты уже многими в Англии, хотя еще немногими во Франции. К тому же рост новых армий вызвал совершенно естественный вопрос: как же их использовать. Сочетание этих двух факторов способствовало если не разряжению, то освежению атмосферы. С различных сторон начали раздаваться суждении о новых операционных направлениях.

Наиболее определенное и практическое суждение было выражено в докладной записке от 29 декабря, написанной подполковником Морисом Ханки. Он разбирал состояние застоя, наступившее в операциях во Франции, и, требуя развития механических и бронированных средств борьбы, чтобы проложить ими дорогу сквозь нагромождение проволоки и окопов, высказывал соображение, что легче и удобнее поразить Германию через ее союзников – главным образом, через Турцию. Он ратовал за использование первых трех корпусов для нападения на Константинополь, по возможности во взаимодействии с Грецией и Болгарией, как средство не только опрокинуть Турцию и восстановить на Балканах равновесие в пользу Антанты, но и обеспечить сообщение с Россией. Дальнейшие выгоды выражались бы в понижении цен на пшеницу и использовании 350 000 тонн коммерческого (торгового) тоннажа. Аргументация подполковника показывала в нем глубокое понимание стратегии, а между тем горизонт большинства военных, особенно высшего командного состава, был ограничен одной только тактикой.

Джон Френч возражал против расточения каких бы то ни было усилий вне непосредственного района его действий во Франции. Но в это время пришла просьба великого князя Николая облегчить демонстрацией британцев нажим турок на русские войска на Кавказе.[37] Смешно, когда подумаешь, что прежде чем просьба русских была получена Британией, опасность для них почти миновала. Еще комичнее то, что поддержка Англии требовалась только потому, что великий князь не хотел уделить Кавказу какие-либо части с основного театра военных действий.

В своем ответе Китченер утверждал, что лучшим местом для такой демонстрации являются Дарданеллы и что «одновременно можно распространить слух, будто Константинополь находится под угрозой». Тогда вмешался Фишер. Он предлагал не одну демонстрацию, а комбинированную атаку широкого масштаба, причем старые военные суда могли бы быть использованы для форсирования Дарданелл. Фишер заканчивал характерно и пророчески: «Но, как сказал великий Наполеон, необходима быстрота; без нее – поражение!». Черчилль знал, как мало надежд получить войска для проведения широкой операции, но он с рвением ухватился за возможность действовать на море. В тот же день, 3 января, он с согласия Фишера протелеграфировал адмиралу Кардену:[38]

«Считаете ли вы, что операция по форсированию пролива может быть выполнена силами только флота?».

Ответ Кардена гласил:

«Я не думаю, что через Дарданеллы можно прорваться внезапной атакой. Они смогут быть форсированы при помощи морской операции большого напряжения при очень большом числе кораблей».

Подробный план Кардена был передан военному совету 13 января. Роковое решение принималось в роковой обстановке. Стратегия, вместо того, чтобы быть слугой политики, стала ее господином, и господином слепым и властным. Олицетворяемая Джоном Френчем стратегия, ничего не признавая, шла наперекор желаниям политики, а так как Френча поддерживал, скорее лояльно, чем логически, Китченер, то остальные члены кабинета не противоречили Френчу; они молчали, хотя молчание это вызывалось скорее их положением в кабинете как «дилетантов». Поэтому они цеплялись за соломинку профессионального военного мнения, которое хотело пожинать плоды, не затрачивая на это никаких усилий. Слова, в которых было сформулировано решение совета, являются образцом путаного мышления:

«…подготовить в феврале операцию для бомбардировки и взятия Галлиполийского полуострова, имея конечной целью овладение Константинополем».

Предположение, что судам удастся «овладеть» частью суши, восхитительно по своей наивности и нелепости!

Несколько дней спустя Черчилль попытался подкрепить свой план, предложив великому князю Николаю, чтобы русские одновременно провели атаку Босфора с моря и с суши. С точки зрения стратегии предложение это было блестяще. Но оно было сделано впустую, так как – и здесь парадокс! – в данном случае политические соображения брали верх над военными интересами русских.

Как ни велико было желание России обладать Константинополем, она не хотела здесь выступать совместно с кем-либо из своих союзников. Краеугольным камнем русской политики была аннексия как Константинополя, так и Дарданелл. Сазонов, министр иностранных дел, пытался сделать это притязание более приемлемым для своих союзников, предлагая превратить Константинополь в интернациональный город в обмен на контроль России над проливами. Но русская военная машина придавила даже эту частичную уступку. Таким образом, неудивительно, что военная Россия ревностно и подозрительно следила за всяким шагом своих союзников на пути к ее собственным устремлениям и воздержалась от всякой их поддержки. Даже Сазонов пишет:

«Мне была чрезвычайно неприятна мысль, что проливы и Kонстантинополь могут быть захвачены нашими союзниками, а не русскими… Когда Галлиполийская экспедиция окончательно была решена нашими союзниками… я с трудом мог от них скрыть, как больно поразило меня это известие».

Россия не хотела даже помочь прочистить свою собственную отдушину – Босфор! Она предпочитала задохнуться, чем отказаться от частицы переполнявших ее амбиций. В конце концов она задохнулась.

В Англии также возникли новые осложнения. Черчилль возражал против плана, говоря, что он задуман слишком узко. Фишер говорил, что план может при проведении его в жизнь сильно расшириться и сорвать балтийские проекты Фишера. Это расхождение во мнениях привело к ссоре обеих – политической и профессиональной – верхушек Адмиралтейства. На ближайшем военном совете Фишер встал, чтобы заявить о своей отставке, но вмешался Китченер и, отведя его в сторону, убедил примкнуть к большинству данного заседания. Таким образом план, построенный на компромиссе, обязан компромиссу и при самом утверждении его.

Очень удачен приговор генерала Аспиналь-Огландера в написанной им официальной истории: операции на Западном фронте были рискованной игрой со ставкой в фунты стерлингов ради выигрыша пенсов, а на Востоке «ставить надо было пенсы ради нисколько не преувеличенных надежд выиграть фунты».

Морская операция началась 19 февраля бомбардировкой внешних фортов. Любопытно, что день этот был годовщиной успешной попытки адмирала Дюкворта в 1807 году прорваться сквозь пролив.

Затем пять дней плохой погоды прервали действия, а когда 25-го числа возобновилась бомбардировка, обстрел не мог уже привести к желанным результатам, так как турки бросили форты.

На следующий день флотилия приступила ко второй фазе действий – разгрому промежуточных укреплений. Эта работа была уже труднее, так как укрепления, находясь внутри самого пролива, представляли собой трудно обнаруживаемые цели. Хотя результат этого обстрела был плачевным, все же англичане попытались выбросить на берег небольшие отряды. Эти отряды уничтожили орудия в брошенных внешних фортах. Здесь история может отметить, что на том самом месте, где 26 февраля горсть моряков свободно передвигалась и делала то, что ей вздумается, два месяца спустя гибли тысячи людей! На следующий день опять производились высадки, затем вновь 3 марта, но 4 марта высадившиеся части встретили уже легкое сопротивление турок и погрузились обратно.

Между тем бомбардировка продолжалась несвязно и отрывочно. Отчасти, но не всецело, виновата в этом была плохая погода. Затем тральщики сделали слабую попытку очистить первое минное поле.

Но недели шли, и Адмиралтейство почувствовало, что осторожность Кардена не соответствовала важности постав ленной ему задачи и значению быстрого ее решения. Поэтому 11 марта была послана телеграмма, торопившая Кардена приступить к решающим действиям. Телеграмма эта снимала с него всякую ответственность за могущие быть серьезные потери. Карден немедленно реагировал на эту телеграмму и организовал общую атаку пролива флотилией, под прикрытием которой должны были быть расчищены минные заграждения. Руководящий принцип атаки заключался в том, чтобы суда прошли и стреляли с вод, очищенных от мин или где мин вовсе не было. К этому моменту подготовки операции Карден заболел и был сменен его помощником Де Робек.

Атака началась 18 марта, но была сорвана небрежностью англичан. Пробравшись сквозь патрули британских контрминоносцев, небольшое турецкое судно проложило новую цепь мин далеко впереди главного минированного поля, расставляя их параллельно бухте залива Эрен-Киой, где при первоначальных бомбардировках как раз располагалась флотилия союзников. Эта новая полоса минных заграждений не была разведана и о ней ничего не подозревали. Флотилия прошла мимо бухты, чтобы обстрелять форты. К 1 часу 45 минутам ночи форты были приведены к молчанию, причем огонь фортов мало повредил судам. Вперед были посланы суда, чтобы расчистить главное минное поле. Французская эскадра, находившаяся в авангарде, временно была оттянута назад.

Когда эскадра шла через бухту залива Эрен-Киой, раздался страшный взрыв, и над «Буве» показалось густое облако дыма. Меньше чем через две минуты судно перевернулось и затонуло почти со всей командой. Но сменившие французскую эскадру корабли продолжали бой с более коротких дистанций. Орудия фортов вновь открыли свой огонь, но вспышки выстрелов оттуда прорезывали темноту все реже и реже, по мере того как орудия погребались в осколках булыжника и щебня, а телефонные провода срывались огнем флотилии.

Внезапно, около 4 часов ночи увидели, что суда «Инфлексибл» и «Иррезистейбл» почти одновременно тяжело поражены. Таинственность всего этого усиливала моральное влияние потерь.

Никто не подозревал о новой полосе минных заграждений. Полагали, что жертвы эти вызваны плавучими минами, сорванными и унесенными течением. Думали также, что это стреляют, укрывшись где-нибудь близ берега. Боязнь неизвестности ускорила решение адмирала Робека немедленно дать приказ об общем отступлении. Во время этого отступления «Ocean» был послан на помощь «Ирресистейбл», но натолкнулся на ту же цепь мин, и еще до рассвета волны поглотили оба судна.

Хотя британская флотилия потеряла в общем только 61 человека, потери в материальной части были велики, так как из 18 судов союзников три затонули и три были серьезно повреждены. Но хуже всего была потеря самообладания и оптимизма. Кто мог ожидать, что противник покажет такой высокий класс действий на море!

Фактически же противник был подавлен гораздо сильнее, причем основания для этого у него были более серьезные. Свыше половины наличного запаса огнеприпасов было израсходовано. Запаса мин не было. Большая часть орудийной прислуги была деморализована. Среди турецких и германских офицеров широко распространилось убеждение, что противостоять новой атаке мало надежды.

Но атаке этой, вопреки всем ожиданиям, не суждено было возобновиться. Когда Де Робек вышел из боя, он весь был пропитан решимостью возобновить атаку. Намерение его разделяло и Адмиралтейство, уведомив Робека, что ему посылается еще пять судов, чтобы заменить потери. Адмиралтейство добавило: «Важно не позволить восстановить форты или подбодрить врага видимым прекращением операции».

Но 23-го числа Робек послал телеграмму, которая не только говорила о перемене его точки зрения, но переубедила и Адмиралтейство, за исключением Черчилля. Однако, последний вынужден был покориться решению профессионалов. Новое мнение Робека заключалось в том, что без поддержки армии операция флоту не удастся и что все дальнейшие попытки должны быть отложены до подготовки армии. На практике это означало, что флот все тяготы операции перекладывает на плечи армии и будет пассивно стоять, наблюдая, как армия будет сгорать в бесплодных атаках, не поддержанная новой атакой флота.

Быть может, подоплеку этого решения надо искать в «служебном» направлении умов, которое сентиментально расценивает вещи дороже жизней. Любви артиллериста к своему орудию и готовности принести себя в жертву только для того, чтобы предупредить позор потери орудия, можно противопоставить обожание моряком своего судна, обожание даже таких древних и устаревших судов, как те, которые применялись в Дарданельской операции. Это мешает моряку стать на точку зрения здравого смысла, что судно, как и снаряд, только боевое средство, которое надо истратить с наибольшей пользой для себя. Быть может, значительным фактором, повлиявшим на решение моряков, было наличие солдат и готовность их взять на себя все тяготы предстоящей операции.

Дело в том, что случайно вместе с подготовкой морской операции британское правительство самостоятельно пришло к решению о неизбежности также и сухопутной операции. Корни этого лежат не в более широкой трактовке дарданельской проблемы, а в том, чтобы как-нибудь использовать новые армии для поддержки Франции.

Комитет высказался за действия со стороны Салоник ввиду возможности оказать непосредственную помощь Сербии, что в свою очередь было связано с ударом в спину центральным державам – ударом вверх по Дунаю. Мнение это было одобрено на заседании военного совета 9 февраля; оно было подкреплено известием о переходе Болгарии на сторону Германии и желанием подтолкнуть Грецию оказать Сербии поддержку.

Китченер, заявлявший ранее, что он не может добыть войска для Дарданелл, теперь сказал, что он пошлет в Салоники регулярную 29-ю дивизию вместе с французской дивизией. Обещание двух дивизий, конечно, было недостаточным, чтобы побороть опасения Греции. Греция соглашалась принять участие в операции только при условии привлечения к ней и Румынии, а Румынию отпугивали неудачи России.

Но тот факт, что можно располагать 29-й дивизией, всплыл наружу, и его больше нельзя было скрыть от кабинета обычными для Китченера скрытностью и авторитетом. Тем более, что в данную минуту он и не пытался задержать эту дивизию. В соответствии с этим военный совет решил 16 февраля, что дивизия должна быть отправлена в центрально расположенную гавань Мудрос, в «ближайший возможный момент вместе с частями из Египта», чтобы «иметь все эти силы под рукой в случае необходимости поддержать атаку Дарданелл с моря».

Все же никто тогда не указал, что для внезапности и достижения больших результатов комбинированного удара атака с моря должна быть временно отложена.

Но 29-я дивизия сразу же стала объектом ожесточенной борьбы между «восточной» и «западной» школой мышления, причем каждая старалась вырвать эту дивизию себе, а на «западной» стороне был не только британский штаб во Франции, но и Жоффр. Жоффр проявлял быстрое соображение только тогда, когда угрожали его собственным интересам, а в отправке вновь сформированной 29-й дивизии на Восток вместо Запада он видел дурное предзнаменование для дальнейшего назначения дивизий новой армии.

Китченер легко мог не посчитаться с мнением Френча, но он не мог идти наперекор французам. Лояльность его к Франции была у него более ранним инстинктом, чем любовь к востоку, и теперь лояльность эта взяла верх над его надеждами, связанными с операцией на восточном театре войны.

Поэтому на следующем заседании Военного совета, состоявшемся через три дня, он резко повернул фронт и заявил, что 29-я дивизия не может быть предоставлена для этой операции. Взамен ее он предлагал посылку сырых австралийских и новозеландских войск – двух дивизий из Египта. Он даже за спиной Черчилля сообщил Адмиралтейству, что 29-я дивизия не будет отправлена, и этим прервал подготовку необходимых для ее перевозки транспортов.

В этот же день началась морская атака, и орудия загрохотали на Ближнем Востоке. Когда пришло известие, что внешние форты пали, турецкое правительство стало готовиться к бегству вглубь средней Азии. Германские советники ожидали не только появления союзного флота перед Константинополем, но полагали, что появление флота послужит сигналом для восстания против Энвера и приведет Турцию к сепаратному миру. Турки больше не могли бы продолжать войну, если бы Константинополь – единственный источник, откуда текли огнеприпасы, – был ими оставлен.

Италия и Греция начали сильнее склоняться к войне, а Болгария напротив несколько охладела к ней. 1 марта Венизелос предложил высадить в Галлиполи три греческие дивизии, но здесь роковую роль снова сыграла Россия, поставив Афины в известность, что:

«ни при каких обстоятельствах мы не можем позволить греческим войскам участвовать в атаке союзниками Константинополя».

Лишь отдаленные отголоски всего этого дошли до Военного совета в Лондоне, но и этого было достаточно, чтобы подбодрить сторонников операции и перетянуть на их сторону сомневавшихся. Первоначальная мысль, что морская атака – только попытка, и если проведение ее будет сопряжено с большими трудностями, от нее лучше отказаться, теперь стушевалась и все согласились, что атака должна быть доведена до конца, если понадобится – с участием сухопутных войск.

Не соглашался только Ллойд-Джордж. Он заявил, что флот хочет «загребать жар чужими руками» и что вся тяжесть операции ляжет на сухопутные войска. Любопытно, что он один про возгласил военную истину, исторический вывод: редко оправдается повторная атака на направлении, которое раз уже привело к неудаче, и разумнее попытаться развивать удар с нового направления. Если правильность этого замечания не сразу была оправдана, то это всецело зависело от «спячки» турок и пассивности их к использованию раз сделанного предостережения.

В противовес мнению Ллойд-Джорджа Китченер вдохновенно доказывал, что «раз пошли на форсирование пролива, не может быть и речи об отказе от этого предприятия». Но только 10 марта он наконец, решил выделить для этой операции 29-ю дивизию – и, что еще хуже, лишь 12 марта назначил командующего, возглавлявшего эту экспедицию.

Французы, несмотря на категорический отказ Жоффра уделить что-либо от полевых армий, наскребли из частей, находившихся внутри страны, одну дивизию и начали погрузку ее уже с 3 марта. Военное министерство в Лондоне к этому времени не сделало еще ни одного хотя бы подготовительного шага. И когда Ян Гамильтон отбыл 13 марта, налицо не было еще ни одного из административных работников для его штаба, и он должен был отправиться без них. Затем все его материалы о районе предполагаемых действий ограничивались справочником о турецкой армии 1912 года, старым отчетом о Дарданелльских фортах и неточной картой! Чтобы чем-нибудь пополнить этот пробел, кое-кто из работников его штаба рыскал по книжным лавкам и букинистам, отыскивая путеводители по Константинополю.

Единственным быстрым и отрадным достижением в этот период был проезд Яна Гамильтона в Дарданеллы. Цепь специальных поездов и быстроходных крейсеров уносила его туда быстрее, чем он мог бы путешествовать в мирное время, пользуясь «Восточным экспрессом».

Он прибыл к флотилии 17 марта, накануне атаки. Первым его замечанием было признание непригодности Лемноса как базы дли развития операции – из-за отсутствия здесь воды, пристаней и укрытий в Мудросской бухте, необходимых для погрузки и выгрузки войск. Затем он обнаружил, что присланные войска были так скверно распределены по транспортам, что необходимо их выгрузить и заново распределить, прежде чем высаживать их на открытом вражеском побережье. Поэтому первым его шагом 18 марта было неудачное решение перенести базу в Александрию и направить туда все транспорты.

Первоначальная погрузка была проведена так беспорядочно и необдуманно, что батальоны были отделены от своих обозов 1-го разряда, повозки – от лошадей, орудия – от зарядных ящиков и далее снаряды – от дистанционных трубок. Один пехотный батальон 29-й дивизии оказался раздерганным по четырем транспортам. Но и при наличии обширных причалов в Александрии выгрузка и новая погрузка всех транспортов были медленным делом, а административного штаба не было и некому было подогнать работы.

22 марта, после морской атаки и до отплытия в Александрию, Ян Гамильтон вместе со своими старшими помощниками устроил совещание с Робеком.

«Как только мы сели, Робек заявил нам, что теперь он ясно понимает, что ему не удастся справиться с поставленной задачей без помощи всех моих войск».

Солдаты не могли возражать против приговора, вынесенного моряками, и без всяких споров и обсуждения выполнение задачи было поручено армии. Хотя Ян Гамильтон вежливо заметил адмиралу, что он должен «систематически продолжать нажим на форты» и их атаку, а Черчилль выступил с такими же предложениями в Лондоне, оба адмирала как в Адмиралтействе, так и в Дарданеллах были непоколебимы как скалы. Отныне флот широко пользовался тем, что Черчилль удачно назвал принципиальным «нет» – «непреодолимым нематериальным барьером».

Во всем этом хаосе и столпотворении ярким пятном выделяется меморандум, составленный 16 марта Морисом Ханки для премьер-министра. В нем он писал:

«Комбинированная операция требует более тщательной подготовки, чем любое иное военное предприятие. Красной нитью через всю историю проходит вывод, что такие атаки всегда срывались, когда подготовка к ним была несовершенна, а успех почти во всех случаях был обязан тщательной подготовке.

Дело Военного совета – убедиться, достаточно ли продумана в данном случае подготовка операции».

Далее он указывал, что на внезапность вряд ли можно еще рассчитывать и что из-за этого задача сильно осложняется. Поэтому он перечислял внушительный ряд пунктов, то которым военный совет должен произвести перекрестный допрос морских и военных авторитетов. В заключение говорилось:

«В случае если все мелочи, приводимые мной… не будут тщательно продуманы, прежде чем приступят к десанту… может произойти большое несчастье».

Историки могут подумать, что Ханки был единственным умным и дельным советчиком британского правительства. Когда премьер-министр неохотно собрался порасспросить «всезнайку» Китченера и поставил ему пробный вопрос: разработан ли вообще план операции, Китченер ответил: «Это должно быть предоставлено командующим на месте», сразу оборвав таким ответом дискуссию. Никакого внимания не было уделено более широкой оценке операции, ее немедленной и потенциальной потребности в людях, артиллерии, огнеприпасах и снабжения. В итоге экспедиция перебивалась с хлеба на воду, нуждалась во всем, всегда чувствовался недостаток пищи, и пища запаздывала. В общем имевшихся теперь сил и средств было значительно больше, чем то, что было бы достаточным для обеспечения успеха, когда операция эта была впервые задумана.