КалейдоскопЪ

Десант в Галлиполи 25 апреля 1915 года

Несмотря на ряд приведенных выше ошибок и глупостей, все же уместно спросить: оставались ли еще виды на успех, когда началась запоздалая атака Дарданелл сухопутными войсками?

Приговор истории положителен. Часть, если не все из возможностей, упущенных британцами, была восстановлена для них самими турками.

Паника, вызванная началом морской атаки, и убеждение, что не удастся помешать проходу через Дарданеллы, заставили турок отдать новые военные приказы – которыми, по словам Лимана фон Сандерса, главы германской военной миссии:

«отказывались от всякой обороны внешнего побережья Галлиполийского полуострова с господствующими там высотами и отказывались от обороны Азиатского побережья у входа в Дарданеллы. Это был минимум возможных оборонительных мероприятий».

Приказы эти не были проведены в жизнь – частично это обязано протестам Лимана фон Сандерса, хотя Энвер-паша и говорит, что он не вмешивался в это дело. Но вероятнее всего это – результат инертности турок.

Отсутствие повторных морских атак после неудачи 18 марта правильно было истолковано как предзнаменование того, что готовится сухопутная операция. Уверенность эта была подкреплена многочисленными донесениями из различных портов Средиземного моря, главным же образом, из Александрии и Каира. Там, по крайней мере, хоть один из работников штаба Яна Гамильтона получал служебные письма из Англии, посылаемые по почте с таким адресом: «Константинополь. Полевая армия». Конечно, всякие виды на секретность операции после выгрузки войск в Египте давным-давно исчезли.

Таким образом, 25 марта Энвер на основании всех этих данных решил организовать отдельную армию для защиты Дарданелл и поставить во главе ее Лимана фон Сандерса. После лихорадочного ознакомления с обстановкой и осмотра Лиман, обращаясь к своему подчиненному Гансу Каннегиссеру, воскликнул: «Если бы только англичане оставили меня в покое на восемь дней!». Они не беспокоили его в течение четырех недель! Этот месяц «милости» оказался, как пишет Сандерс, вполне достаточен, чтобы провести в жизнь самые необходимые мероприятия и подвезти из Константинополя 3-ю дивизию под начальством полковника Николаи. Прибытие этой дивизии повысило силы армии до 6 дивизий. Теперь в Галлиполи было в шесть раз больше сил, чем до начала морской атаки.

Сандерс нашел, что силы эти слишком разбросаны по всему побережью. Первым его шагом было сосредоточение этих сил. Чтобы оно оказалось действительным, ему надо было решить, где же можно ожидать десанта. Он считал, что наиболее опасным местом является Азиатское побережье, где действовать противнику было удобнее и где он легко мог угрожать тылу армии Сандерса. Поэтому Сандерс поместил две дивизии близ бухты Безика, чтобы прикрыть линию фортов на этой стороне.

С европейской стороны он больше всего боялся десанта у Булаирского перешейка, где воды Саросского залива от вод Мраморного моря отделяла узкая полоска суши шириной всего лишь в 3,5 мили. Высадка противника здесь отрезала бы защитников полуострова от Фракии и Константинополя, хотя если бы они не растерялись и действовали хладнокровно, они могли бы долго здесь держаться, получая снабжение и пополнение с азиатской стороны через пролив.

Но, конечно, это было только возможностью. Поэтому у Булаира Лиман фон Сандерс сосредоточил еще две дивизии. Два других, менее опасных, но возможных пункта высадки противника были: первый – у Габа-Тепе в шестимильном заливчике, где берега побережья были очень пологи и откуда широкая долина вела через Майдос к проливу; второй – вблизи Хеллеса – мыса на южной оконечности полуострова, где постепенный подъем вверх по холмам к Ачи-Баба мог простреливаться огнем британской флотилии. Лиман фон Сандерс распределил еще одну дивизию для охраны всей южной части полуострова, а последнюю дивизию под начальством подполковника Мустафы Кемаля расположил к северо-западу от Майдоса – от бухты Сувла до бухты Ейльмер, как резерв.

План обороны был построен, главным образом, на подвижности, чтобы наилучшим образом использовать свои войска и уравновесить легкость, с которой британцы могут передвигаться по морю; Сандерс всю свою энергию и внимание сосредоточит на прокладки новых дорог и улучшении существующих.

Распоряжения Лимана фон Сандерса – лучшее оправдание плана Яна Гамильтона. В плане последнего руководящими факторами были: небольшая величина сил британцев и поставленная им задача. Силы британцев заключались только в 5 дивизиях – 75 000 человек против 84 000 турок. Задача заключалась в том, чтобы проложить флоту дорогу через пролив, а не завязать самостоятельно кампанию ради каких-либо крупных стратегических целей. Скупые инструкции Китченера «строго запрещали», хотя без всякого пояснения этому, наступление на Азиатском побережье – там, кроме первоначальной поддержки при высадке на берегу, орудия флотилии не могли больше ничем помочь войскам.

Саросский залив в стратегическом отношении был наиболее уязвимым местом – но, как указал сам Лиман фон Сандерс, «оттуда не было возможным прямое действие артиллерии» по укреплениям пролива. Больше того, взморье у Булаира было подготовлено для стойкой обороны, а десант на западной стороне залива чувствовал бы себя неспокойно от слишком большой близости болгарской границы. Кроме того, направление это при дальнейшем наступлении вело через трудную и неудобную местность. В каждом из этих случаев небольшой десантный отряд подвергался бы опасности удара во фланг и тыл с материка Фракии и попадал бы, таким образом, между двух огней и глубоким морем.

Взвесив все эти условия и все препятствия, Ян Гамильтон остановился на двойном ударе в южной половине полуострова. 24-я дивизия должна была высадиться в четырех пунктах взморья на южной оконечности полуострова и захватить Ачи-Баба, а французы оставались в резерве и ждали, выслав одновременно один полк для высадки в Кум-Кале на Азиатском побережье в качестве демонстрации и отвлечения внимания турок от направления главного удара. Обе дивизии Австралийско-Новозеландского армейского корпуса, инициалам которого было суждено обогатить словари и историю словом АНЗАК, должны бы ли высадиться севернее Габа-Тепе, а Королевской морской дивизии было приказано произвести демонстрацию у Булаира.

Хотя мысль о десанте на южной оконечности полуострова диктовалась соображениями безопасности, но результатом ее неожиданно явилась внезапность. А к внезапности стремились многие, неутомимо изыскивая самые разнообразные способы достигнуть ее. Командир одного из кораблей Анвин, вдохновившись близостью Трои, решился на хитрое предложение – воспроизвести бессмертного деревянного коня, заменив его в данном случае «морским конем». Угольщик «Ривер Клайд» должен был с разбега выскочить на берег на пляже «V» и извергнуть войска через широкие отверстия, прорезанные в его боках.

Ян Гамильтон лично добавил другую стратагему, несколько напоминавшую действия Вольфа под Квебеком: отряд в составе двух батальонов должен был высадиться выше на побережье, в месте, явно неприступном и потому вряд ли защищаемом. Оттуда он мог бы угрожать тылам турок, защищающих южное взморье. Это место взморья было окрещено пляж «Y». Далее французские транспорты должны были создать видимость высадки войск в бухте Безика. Ян Гамильтон хотел увеличить шансы на достижение хотя бы частичной внезапности и понизить возможные потери, произведя высадку войск ночью, хотя это и было связано с отказом от поддержки десантной операции огнем орудий флотилии. Но Гунтер-Уистон, командующий 29-й дивизией, предпочитал, чтобы избежать путаницы и беспорядка, дневную высадку.

Он добился своего при поддержке моряков, которые возражали против проведения десанта ночью из-за больших трудностей, связанных с течением. Командир корпуса Бердвуд для высадки АНЗАКа разумно предпочел пойти на любой риск, чем на явную опасность, и хотя высадка его корпуса пострадала от некоторого беспорядка (что, безусловно, вызывалось отсутствием соответствующей подготовки войск, а не потерей ими направления в темноте), то все же войска корпуса понесли значительно меньше потерь, чем 29-я дивизия.

К 20 апреля вся подготовка этой отважной операции была закончена, и войска были сосредоточены в Мудросе на своих транспортах. Погода, не благоприятствовавшая операции, уже в течение нескольких недель являлась решающим и в то же время самым случайным фактором. Только 23 апреля она позволила, наконец, приступить к выполнению операции. Механизм проведения последней требовал, чтобы прошло 36 часов, и тогда, как установленный будильник, был подан знак к началу операции.

Вечером 24 апреля 11 транспортов с пехотой королевской морской дивизии отплыли в Саросский залив, эскортируемые военными судами, которые с рассветом начали редкий обстрел побережья у Булаира. К вечеру на виду у турок войска были пересажены на десантные шлюпки, которые медленно направились к берегу. Сразу с наступлением темноты, когда их окутал бы мрак, они должны были вернуться назад к судам. Ночью один из офицеров, лейтенант Фрейберг, проплыл с лодки к берегу около двух миль и зажег вдоль взморья факелы. Его геройский поступок и эффект этого поступка – лишнее доказательство того, что на войне иногда один человек может оказаться полезнее тысячи.

Для десанта у Габа-Тепе были отправлены 1500 человек прикрывавшей группы на трех боевых судах к сборному пункту в море, в пяти милях от берега. Там они в 1 час 30 минут ночи, (как раз когда месяц стал прятаться в тучи), начали карабкаться в шлюпки. Затем военные суда (катера) взяли шлюпки на буксир и тихо двинулись к берегу, пока расстояние до берега не уменьшилось наполовину. Шлюпки и катера сопровождались семью истребителями с остатком войск прикрывающей группы. Здесь 12 шлюпок, каждая имея впереди себя небольшую моторную лодку в виде дозора, отдали концы и продолжали уже самостоятельно приближаться к берегу.

Но в темноте и при сильном течении шлюпки относило в сторону, и они подошли к берегу на милю севернее намеченного места высадки. Здесь побережье оказалось более суровым, оно было загромождено отвесными скалами, изрезано крутыми оврагами и усеяно камнями. Начинало рассветать, когда в 4 часа 24 минуты утра под редким и малометким огнем немногих мелких и растерявшихся постов 48 лодок на веслах прошли последние 50 ярдов и пристали к берегу. В безудержном порыве австралийцы начали карабкаться вверх. Потерь почти не было, но части сильно перемешались, и вскоре путаница стала еще больше. Последующие части, прибывавшие с истребителей, пострадали от огня несколько сильнее, главным образом слева, но прошли вперед вглубь полуострова на 1 милю. Один небольшой отряд прошел даже так далеко, что уже видел внизу мерцание вод пролива по ту сторону полуострова.

Высадка у мыса Хеллес оказалась менее счастливой, хотя противника здесь было не намного больше. На всем пространстве южнее Ачи-Баба имелось только два турецких батальона, и лишь два из пяти намеченных пунктов высадки войск имели проволочные заграждения и пулеметы. Это были центральные участки взморья «W» и «V» по обеим сторонам самого мыса Хеллес. Прикрывавший отряд британцев состоял из 4 батальонов 86-й бригады, которые вместе с дополнительным еще полубатальоном должны были высадиться на взморье на участках «V», «W» и «X»; один батальон должен был высадиться на участке «S», а два батальона – у «Y», чтобы отсюда угрожать тылам противника. Таким образом, 7,5 батальонов должны были быть сразу выброшены на берег; за ними должны были последовать еще 5 батальонов из состава главных сил и последней – французская дивизия.

В 5 часов утра под прикрытием мощного огня, развиваемого судами, буксиры поползли к берегу. Первой помехой была медленность продвижения из-за течения; особенно это сказалось на буксирах, шедших к пляжу «S» на восточном фланге. Это привело к задержке отправки войск на основные участки пляжа до 6 часов утра. Несмотря на это, буксиры, направившиеся к пляжу «X», огибая западную оконечность полуострова, пристали к берегу, не понеся никаких потерь под защитой нависших утесов, где турки не ожидали десанта и могли противопоставить ему только пикет из 12 человек.

Но у «W», ближайшего пункта высадки на пляже к востоку, высаживавшиеся части попались в ловко задуманную смертельную западню. Пока шлюпки выгребались к берегу, не было произведено ни одного выстрела, но как только они коснулись земли, на них обрушился град пуль, а люди, выпрыгивая из шлюпок, запутывались в погруженных, едва выступавших из воды проволочных заграждениях. Несмотря на тяжелые потери, десант продвинулся вперед, выбил обороняющихся и занял позицию на утесах. Но командир бригады не пощадил себя и был ранен, а вместе с его уходом порыв войск ослабел.

Высадка в пункте «V», вблизи старых фортов Седд-ЭльБар, оказалась еще труднее. Здесь вторгавшиеся попали, как гладиаторы, на арену, медленно поднимавшуюся вверх, устроенную самой природой и подготовленную турками, безопасно разместившимися, как зрители в цирке, на склонах, окружавших эту арену кольцом.

Шлюпки, которым течение мешало приблизиться к берегу, были взяты на буксир угольщиком «Ривер Клайд»; они подошли к берегу, когда уже было совсем светло. В шлюпках весла выпадали из рук бойцов, а сами шлюпки беспомощно мотались на волнах, наполненные грузом мертвых и раненых.

Многие пытались спастись, выпрыгивая из лодок, но тонули в окрашенной кровью воде. Немногие доплыли до берега и укрылись за низкой отмелью, которой суждено было стать рубежом наступления этого дня. Те, кто пытался выбраться с угольщика «Ривер Клайд» и достигнуть берега по мосту из лихтеров, оказались не более счастливыми и падали грудами. Немногим, уцелевшим на пляже, и 1000 человек, оставшимся на «Ривер Клайд», не оставалось ничего иного, как ждать наступления спасительной темноты ночи. Две роты турок, распределенные на взморье между «V» и «W», сорвали десант главных сил британцев.

Но пляж «S» по другую сторону бухты Морто, как и пляж «X», представлял собой маловероятный пункт высадки и поэтому охранялся лишь одним взводом турок. Батальон, производивший высадку, благополучно добрался до берега и затем, согласно полученным предварительным инструкциям – ожидать развертывания наступления на других участках взморья, буквально их выполнил. Инертность этого батальона была даже одобрена Гунтер-Уистоном, вероятно, переоценившим силы турок. Фактические силы двух батальонов, благополучно высадившихся на пляжах «S» и «X», на обоих флангах полуострова, в четыре раза превосходили силы турок, оборонявших участок «V»—«W». Охватывающее наступление этих батальонов ударило бы по тылам турок.

Вскоре число британских войск здесь возросло, но натиск их не усилился. Два батальона 87-й бригады (два остальных батальона были использованы для первоначального десанта на взморье в пункте «S» и «Y») благополучно высадились на берегу у «X» в 9 часов утра, но они были предназначены для резерва дивизии, и командир бригады не счел возможным располагать этими батальонами. Он отдал им приказ окопаться и ждать получения дальнейших инструкций от Гунтер-Уистона. Но инструкции вовсе не пришли. Таким образом все силы, высадившиеся на пляже «X», остались в бездействии.

Между, тем после другой напрасной попытки высадиться у взморья «В». при которой был убит командир 88-й бригады, оставшиеся 2,5 батальона главных сил были высажены на взморье «W».

«Но, как осторожно говорит официальная история, – в противоположность героическим достижениям утра какая-то пассивность, казалось, овладела на этом участке фронта войсками, которых накопилось здесь по меньшей мере 2000 чело век… 29-я дивизия, которой была поставлена определенная задача – захват побережья, вписала своими действиями славную страницу в историю.

Но, выполнив эту задачу, командиры взводов, рот и даже батальонов ожидали каждый дальнейших определенных приказов, по своей же инициативе не сделали почти ничего для развития достигнутого утром успеха или сохранения соприкосновения с противником… которого они только что выбили из его окопов, не отдавая себе отчета, что силы их более чем в шесть раз превосходили силы противника».

Еще более блестящие возможности были упущены на участке «Y», в трех милях выше по взморью, где:

«2000 человек благополучно высадились без всяких препятствий, не встретив сопротивления противника. В течение 11 часов неприятель их не беспокоил, и все это время силы их были равны всем турецким войскам, находившимся южнее Ачи-Баба. Несмотря на это, 25-го числа первоначальный успех не был развит. В течение последующей ночи войска энергично отбили ряд ожесточенных атак противника. Но на следующее утро внезапно отказались от всего предприятия: войска стали погружаться на лодки и отправляться к судам в тот самый момент, когда противник сам находится в полном отступлении».

Единственный человек, который понимал обстановку, был Ян Гамильтон, но он находился далеко в море, а руководство десантом поручил командиру 29-й дивизии. В распоряжении Яна Гамильтона резервов не было. Он мог вмешиваться в ход действия только своими советами. Но он быстрее молодых командиров, находившихся на месте, оценил неблагоприятно сложившуюся на юге обстановку и еще в 9 часов 21 минуту утра запросил Гунтер-Уистона: «Хотите ли вы получить еще войск на берег в точке „Y”? Если да, то имеются тральщики». Но внимание Гунтер-Уистона было приковано к залитому кровью взморью, где противник лучше подготовился для отражения, и Уистон предпочитал сосредоточивать свои усилия там.

На побережье в районе «Y» высадка протекала без выстрела; ни один турок не показался. Но старший там начальник, полковник Матью, предпочел пассивное ожидание дальнейших приказов. «Кучки войск лениво сидели на утесах», и только поздно вечером они попытались окопаться. Когда стемнело, подоспел один турецкий батальон и организовал серию контратак, направленных против обоих батальонов британцев. Вскоре после 7 часов вечера турки, несколько раз успешно отбитые, отступили в беспорядке.

Но атака, возобновленная ими ночью, привела к таким потерям и смятению в рядах обороняющихся, что войска были охвачены паникой. Ряд тревожных донесений был сигнализацией передан судам, и множество беглецов бросилось к взморью, переполняя лодки, присланные для эвакуации раненых. Паника продолжалась и после исчезновения турок. Матью, не получая ответа на свои срочные требования подкреплений, скрепя сердце решил последовать примеру своих беглецов. К 11 часов 30 минут утра весь отряд погрузился обратно на суда. Несколько часов спустя морская разведывательная команда (naval party) под руководством лейтенанта Кейса пристала к берегу и произвела длительную разведку в поисках раненых. Отряд ни разу не был обстрелян.

Если что-либо может оправдать действия Матью и предшествующую его бездеятельность, то лишь еще большее бездействие и пренебрежение к подчиненным его начальника, Гунтера-Уистона. За сутки пребывания войск на суше «ни одно распоряжение, ни одно слово не поступило от штаба дивизии». Ни один офицер не прибыл навестить войска, никакого ответа не было послано на настойчивые просьбы Матью.

А когда рано утром 26-го числа вновь вмешался Ян Гамильтон с предложением использовать французскую бригаду (6 батальонов), то Гунтер-Уистон не мог придумать ничего лучшего, как высадить их на берег в районе «W», где налицо был противник. Умеренный приговор официальной истории о возможностях, упущенных в точке «Y» взморья, гласит:

«Решив выбросить войска на берег в этой точке, Ян Гамильтон нашел правильный ключ к разрешению всей обстановки… Безусловно, если не считать всяких случайностей, свойственных войне, энергичное наступление в районе „Y” утром 25 апреля облегчило бы положение на южном побережье в это утро и обеспечило бы решающую победу 29-й дивизии».

В районе АНЗАК также предоставлялись возможности, хотя осуществлению их здесь помешала инициатива противника, неизвестного тогда еще Мустафы Кемаля.[39] Внезапный десант англичан выбросил здесь на берег к 5 часам утра 4000 человек и затем к 8 часам утра еще 4000 человек. Побережье охраняла только одна турецкая рота. Вторая рота стояла на берегу больше чем на милю, южнее; два батальона и батарея – в частном резерве в 4 милях от берега: наконец еще дальше находился общий резерв в составе 8 батальонов и 3 батарей под начальством Мустафы Кемаля. Он был в поле, наблюдая за обучением одного из полков, когда внезапно появилось много жандармов без головных уборов и оружия, неистово бежавших по направлению к нему и кричавших: «Они идут, они идут!» – «Кто идет?» – «Англичане, англичане!». Кемаль повернулся и спросил: «У нас есть шрапнель?» – «Да» – «Хорошо. Вперед!».

Став во главе роты и приказав остальным частям полка следовать за ним, Кемаль бегом направился к большому разделявшему местность хребту Чунук-Баир, и прибыл туда вовремя (около 10 часов утра), чтобы достигнуть вершины и помешать наступлению передовых частей австралийцев, карабкавшихся туда же по более отвесным склонам с запада. 500 турок удерживали здесь 8000 австралийцев, но постепенно турки накапливались, и к вечеру число их достигло 6 батальонов (около 5000 человек). С 4 часов дня турки предприняли целый ряд контратак, которые оттеснили австралийцев, но которым все же не удалось прорвать их редкий фронт. Обе стороны потеряли около 2000 человек (турки по отношению к их числу пострадали серьезнее). Но необстрелянным австралийским частям пришлось действовать на незнакомой местности, под обстрел они попали в первый раз (это было их первое боевое крещение), и моральное действие шрапнели горсточки орудий противника оказывалось тем большим, что своих орудий у них не было.

Хотя к 6 часам вечера на берегу было уже 15 000 человек, фронт представлял собой тонкую линию, занятую перемешавшимися частями, а взморье было усеяно отдельными бойцами, которые вернулись сюда, скорее потерявшись, чем потеряв самообладание. Зрелище это усиливало опасения командиров, которые сами находились позади, и доклад их Бордвуду, когда он высадился на берег в 10 часов утра, был так мрачен, что он послал Яну Гамильтону донесение следующего содержания:

«Мои командиры дивизий и бригад доложили мне, что войска их совершенно деморализованы шрапнельным огнем… Если войска подвергнутся артиллерийскому обстрелу и завтра утром, то, по-видимому, катастрофа неминуема… Если решат нас погрузить обратно на суда – это должно быть сделано немедленно…».

Был отдан приказ послать все имевшиеся в распоряжении шлюпки и катера к этому пункту побережья.

Только по счастливой случайности донесение это вообще дошло до главнокомандующего. Впопыхах оно никому не было адресовано. Оно было доверено одному из моряков, отправлявшемуся на флагманское судно. Там он его передал адмиралу Тюреби. Прочтя донесение, Тюреби решил отправиться на берег и обсудить вопрос эвакуации войск с Бордвудом, но в это время неожиданно то мыса Хеллес подошла «Куин Элизабет» с Яном Гамильтоном, и взамен этого Тюреби отправился к нему с докладом. Таким образом ряд счастливых неудач помог важному донесению Бордвуда вовремя достигнуть Яна Гамильтона.

Инстинкт руководил им в принятии весьма ответственного решения, потому что других руководящих данных или советников а его распоряжении не было, да и не было времени постараться их получить. Ответ, который он написал, увековечен в его резолюции:

«Вы прошли через самое тяжкое… Теперь вам надо только окапываться и окапываться, пока вы не укроетесь».

Как свежий ветерок, этот определенный и бодрый приказ рассеял тяжелую и насыщенную слухами атмосферу на взморье. Тыл перестал говорить об эвакуации, а фронт вообще не знал, что о ней толковали. Когда настало утро, выяснилось, что страшный противник действительно дает войскам передышку. Дело в том, что Мустафа Кемаль не имел резервов, с которыми он мог бы возобновить свои контратаки, а шрапнели его горсточки орудий больше не были страшны войскам, окопавшимся и зарывшимся в землю. Скорее турки были теперь деморализованы огнем флотилии, особенно действием крупных 15-дюймовых снарядов, посылаемых им «Куин Элизабет».

Могли ли быть возвращены упущенные возможности? История отвечает – да! И причины этого заложены в глубоком впечатлении, произведенном первоначальным планом операции на главнокомандующего войсками противника. Лиман фон Сандерс рассказывает о первом дне 25 апреля:

«По многим бледным лицам офицеров, докладывавших в это утро, можно было видеть, что хотя наверняка ожидали десанта противника, но десант во стольких местах оказался неожиданностью, что беспокоил их. В это время мы не могли еще разобрать, где противник фактически ищет решения».

Последняя фраза знаменательна, так как Лиман фон Сандерс в действительности думал, что место, где британцы производили просто демонстрацию, является местом, где они ищут решения. Если он не потерял головы, то все же потерял способность руководить.

Первым его распоряжением был приказ 7-й дивизии выступить из города Галлиполи и двинуться к Булаиру. Второе его решение заключалось в том, что он сам верхом отправился туда и там оставался все время, пока рискованная борьба развивалась на другом конце полуострова. До самого вечера он не хотел уделить пять батальонов из своих двух дивизий, сосредоточившихся у Булаира, и направить их в зону фактического боя. Только спустя 48 часов после высадки британцев он направил туда и остальные части.

Но британцы не сумели использовать эту благоприятную обстановку. Отчасти это произошло из-за того, что в распоряжении было мало частей, в то время как много их, по сравнению с данной операцией, было напрасно задержано на Западном фронте; отчасти же вина – в недостаточности усилий тех войск, которые здесь действовали. Оптимизм Яна Гамильтона, имевший под собой реальную почву, не разделялся в утро 26 апреля подчиненными ему командирами. Не только войска группы АНЗАК были пассивны, но и Гунтер-Уистон, обратив внимание на усталость своих войск и упустив из виду слабость противника, отказался от всякого продолжения наступления до прибытия французских поддержек.

Ожидая жестокой атаки турок и опасаясь впечатления, которое она произведет на войска, он отдал приказ: «Пусть каждый боец умрет на своем посту, но не отступит». Турки же, далекие от намерения атаковать, отошли назад к новому рубежу впереди Критии. Они хорошо сделали, потому что все силы их до 27 апреля заключались только в 5 батальонах, а понесенные потери свели их фактическую силу почти до 2 батальонов. Только 28 апреля они решили повести новое наступление, а к этому времени франко-британские войска потеряли свое преимущество в числе и страдали от незнакомства с местностью. Жажда увеличивала усталость войск, задача же их осложнялась тем, что наступление было соединено с захождением правым крылом.

Небольшой выигрыш местности был потерян в итоге контратаки турок, и еще на самом побережье фронт наступления дрогнул и сломался. Опасность была предотвращена одним-единственным снарядом (шрапнелью) с «Куин Элизабет». Он разорвался, разбрасывая свои 24 000 пуль как раз в центре бросившейся на штурм группы турок, и когда дым рассеялся, то ни одного турка не было видно.

С наступлением темноты вся 29-я дивизия вернулась на свои исходные позиции. За это время войска АНЗАКа были реорганизованы и принялись укреплять свой фронт. Но то же делали и турки. Таким образом АНЗАК оказался запертым в крошечной «камере», длиной в 1,5 мили и шириной в 0,5 мили, а турки, сидя на «стене» – окружающих высотах, смотрели на арестованных захватчиков.

К ошибкам, сделанным союзниками, добавили свою скромную лепту и турки. Подгоняемый настойчивыми приказами Энвера «отогнать насильников в море», Лиман фон Сандерс организовал ряд штыковых атак в ночи 1 и 3 мая. На заклание было принесено несколько тысяч человек, трупы которых грудами лежали перед фронтом союзников. Фронт же этот дрогнул, да и то временно, лишь на секторе, занятом французскими войсками.

Но ошибка турок вскоре была превзойдена еще более нелепыми действиями британцев. Из состава АНЗАКа подтянули две бригады, а из Египта прибыла новая территориальная бригада. Союзники могли выставить у мыса Хеллес 25 000 человек против турок, силы которых теперь почти дошли до 20 000. И тем не менее войскам союзников не пришлось схватиться с турками.

Наступление союзников, назначенное на 6 мая, страдало от всевозможных недостатков. Оно было задумано как чисто фронтальный удар на узком – всего лишь 3-мильном – фронте против неразведанных позиций противника. Препятствий встретилось много. Запас снарядов был ограничен, мало было авиации для корректирования огня и, что хуже всего, приказы Гунтер-Уистона дошли до бригад только в 4 часа утра, а наступление было назначено на 11 часов утра.

Еще раз руководство боем и распоряжение последними имевшимися резервами было Яном Гамильтоном всецело передано Гунтер-Уистону. «Ему оставалось, – как говорит официальная история, – на высоком посту главнокомандующего только его до ля ответственности».

Наступление было сорвано скорее усталостью войск, чем сопротивлением врага. Войска, истомленные предшествующими усилиями и недосыпанием, не имели сил и энергии довести дело до рукопашной схватки и даже не отбросили передовое охранение турок. Гунтер-Уистон, полагая, вероятно, что лучшее лекарство от усталости – оживленная деятельность, приказал наутро возобновить наступление. Попытка эта оказалась не более успешной. Единственным ее результатом была почти предельная ликвидация имевшихся огнеприпасов.

На третье утро была назначена третья атака. В этой атаке потери, по крайней мере, оказались не так велики. 4 слабых батальона новозеландцев были на рассвете брошены на позицию, удерживаемую 9 турецкими батальонами. Затем Ян Гамильтон, вспомнив, что в резерве есть еще три бригады, вмешался сам. Весь союзный фронт получил приказ «примкнуть штыки, вскинуть винтовки» и точно в 5 часов 30 минут утра двинуться на Критию. Это привело к тяжелым потерям и только. Атакующие войска потеряли за три дня боя треть своих сил. После этого на двух небольших складках местности, выигранных союзником, действия безнадежно замерли. Вскоре здесь наступил полный застой на фронте, в то время как турки поспешно превращали свои временные укрепления в систему укреплений позиционной войны.

Теперь наконец Ян Гамильтон решился попросить подкреплений и открыть правительству глаза на серьезность обстановки и нужды войск. До сих пор он, хотя и отдавал себе отчет в недостаточности своих сил, оставался верен Китченеру, а быть может, хорошо зная своего старого начальника, не хотел его беспокоить своими несвоевременными просьбами. До отъезда из Англии ему сказали, что 75 000 человек может и должно хватить и что даже 29-я дивизия придана временно. Китченер предупредил Мансвеля, командующего в Египте, чтобы он предоставил Гамильтону в случае надобности добавочные войска, но это распоряжение не было передано тем Гамильтону, несмотря на точные инструкции Китченера.

Вторым препятствием являлся недостаток огнеприпасов. Когда Гамильтон обратил на это внимание военного министерства, ему просто ответили, что необходимо «идти в штыки».

Интересно сравнить, что за три дня тщетной атаки Гамильтона с 6 по 8 мая, когда он мог истратить только 18 500 снарядов, Хейг на Западном фронте у Оберс-Ридж за один день выпустил 80 000 снарядов с гораздо меньшими результатами, ради меньших целей и понеся потери, в два раза большие.

Наиболее характерной чертой действий в Галлиполи является именно близость Яна Гамильтона к успеху, даже с такими слабыми силами и средствами.

Часто критикуют выбор места десанта, но вряд ли мог быть сделан более удачный выбор, даже если бы Гамильтон чудом смог угадать намерения и дислокацию противника. Избегнув естественной линии, где мог ожидаться десант (западню для посредственного полководца), и приковав внимание противника к этой линии, Гамильтон обеспечил своим войскам громадное превосходство сил в пунктах, где фактически проводился десант, хотя в общей сложности силы союзников уступали силам турок. Командиры противника позволили так сильно привлечь свое внимание к Булаиру, что в течение 48 часов после того, как британцы высадились на побережье, слабым турецким отрядам, которые пытались этому воспрепятствовать, отказывали в соответствующей поддержке. Факт этот – лучший ответ на обывательскую критику, что Ян Гамильтон должен был ударить у Булаира. Направление это было так очевидно для каждого в Англии, что не удивительно, если противник также стал о нем думать.

Широко распространена также критика, что Ян Гамильтон рассредоточил свои войска по слишком большому количеству пунктов, между тем как ему следовало бы сосредоточить все свои усилия на небольшом секторе. На это ответ дают не только «бледные лица», о которых рассказывает Лиман фон Сандерс, но и опыт таких же быстро выдыхавшихся попыток в течение последующих трех лет на Западном фронте, опыт, который достался ценой значительно больших потерь.

Быть может, бухта Сувла, также слабо охраняемая турками, могла оказаться удачным местом для десанта, давая те же выгоды, которых искал и Ян Гамильтон, но обладая меньшими отрицательными сторонами. Но в апреле точных сведений о характере и условиях побережья не было, а на действия морских орудий у мыса Хеллес возлагались преувеличенные надежды.

Более разумной критикой является мнение, что способность британцев к быстрым движениям на море должна была быть использована более полно. Можно было бы снимать войска там, где они встречали серьезное сопротивление, – снимать их до того, как они несли большие потери, и перебрасывать для усиления десантов, не встречавших такого сопротивления, или даже для организации новых десантов. Этим самым, благодаря способности перебрасывать резервы, мог быть частично уравновешен недостаток резервов. На это накануне организации десанта указывал Брайтуэйту, начальнику штаба оперировавших здесь войск, капитан Эспиналь, один из офицеров Генерального штаба. Он настаивал, что необходимо выработать план действий на случай, если один или оба десанта АНЗАКа у мыса Хеллес будут сорваны. Такая же или даже большая ошибка плана заключалась в том, что в нем не были приняты меры на случай частичного успеха – наиболее вероятного случая на войне – и в руках главнокомандующего не было оставлено «плавучего» резерва, чтобы быстро ввести его в дело на участке побережья, обещавшем наибольший успех. К несчастью, как план, так и его выполнение страдали от недостатка гибкости, чрезвычайно важного на войне свойства, а частичный успех обоих десантов в первой фазе операций привел к еще большему окостенению плана, пока он наконец совершенно не оказался негодным.