КалейдоскопЪ

Газовое облако над Ипром

Солнце скрывалось за Ипром. Его весеннее ликование вдохнуло в этот день жизнь в вымерший город и в рассыпанные впереди его прикрывавшие город окопы. Месяц спустя Ипру суждено было стать развалинами и обладать в лучах луны страшным величием большого Колизея. Спустя три года Ипр будет просто представлять собой кучу нагроможденных обломков. Но в этот день 22 апреля 1915 года город просто был несколько мрачен, естественно мрачен, как город, покинутый почти всеми жителями, но впечатление это оглаживалось благоуханием весеннего яркого солнечного дня.

Когда благоухание это стало пропадать вместе с заходившим солнцем и даже орудия смолкли, вечерний покой разлился над местностью. Но покой этот был обманчив: это было введение к дьявольской затее.

В 5 часов начался потрясающий грохот орудий, и тяжелые снаряды стали глухо рваться над Ипром и над многими деревнями, которые раньше редко или даже вовсе не обстреливались. Ноздри людей, ближе находившихся к фронту, втянули запах какой-то адской эссенции. Те, которые были ближе к северным окопам впереди Ипра, увидели два странных призрака из зеленовато-желтого тумана, медленно ползущих вперед и постепенно расплывавшихся, пока они не слились в один, а затем, двигаясь дальше, не растворились в синевато-белое облако.

Облако это висело теперь над фронтом двух французских дивизий (алжирской и территориальной), примыкавших к британским частям и удерживавших левый сектор. Вскоре офицеры за фронтом британских войск и вблизи мостов через канал были потрясены, увидев поток бежавших в панике людей, стремившихся в тыл. Африканцы, соседи британцев, кашляли и показывали во время бега на горло: вперемежку с ними неслись обозные и повозки. Орудия французов пока еще стреляли, но к 7 часам вечера и они внезапно и зловеще стихли.

Беглецы оставили за собой на фронте прорыв шириной более 4 миль, заполненный лишь мертвыми или полумертвыми, которые, задыхаясь, агонизировали, отравленные хлористым ядом. Обе французские дивизии почти полностью перестали существовать. Германцы газами сняли защитников с северного фланга сектора, сделав это так, будто просто выдернув коренной зуб на одной из сторон челюсти.

Оставшиеся спереди и на южном фланге «зубы» сектора образовывала канадская дивизия (Альдерсон), а ближе к прорыву – 28-я (Бульфин) и 27-я (Сноо) дивизии, которые вместе составляли V корпус Плюмера. Германцам надо было пройти на юг 4 мили, чтобы достигнуть Ипра и затем выбить и эти «зубы» нажимом с тыла.

В этот вечер германцы прошли вперед 2 мили, а затем, как это ни странно, остановились. Все пространство в 4,5 мили между обнаженным флангом фронта канадцев и каналом, представлявшим собой хорду сектора, было заполнено только немногими мелкими постами, поспешно надерганными из французских и канадских частей, находившихся до этого в резерве. Между этими постами зияли три никем не занятых разрыва, шириной в 2000, в 1000 и 3000 м.

Но и к 1 мая германцы продвинулись вперед лишь на несколько сот метров. Когда же, наконец, бой здесь замер (в конце мая), единственным видимым отличием было то, что выступавшая прежде вперед часть сектора сравнялась, причем произошло это главным образом из-за добровольного отхода британцев. Любопытным контрастом к обычному опыту прежних операций явилось то, что в данном случае из двух сторон наиболее тяжелые потери понес обороняющийся. Потери британцев составили 59 тысяч человек – почти вдвое больше количества потерь атаковавших их германцев.

Почему же германцы упустили возможность использовать созданную химической атакой внезапность? Почему британцам удалось спастись от разгрома, хотя полный паралич боеспособности французов явился для них неожиданностью? Наконец, почему они понесли такие огромные потери, когда германцы фактически почти отказались развить свой успех? Вот три вопроса «Второго Ипра».

К концу марта пленные, захваченные на юге сектора, занятого тогда французами, подробно рассказали, что в окопы доставлены в больших количествах баллоны с газом. Они рассказали также о способах пользования этими газами. Французские командиры не обратили никакого внимания на это предостережение, быть может, потому, что вскоре части их должны были быть здесь сменены. Любопытно, что 30 марта в бюллетене 10-й французской армии, находившейся далеко отсюда в Пикардии, появилось подробное изложение этого случая.

Еще более полное и точное предупреждение было получено 13 апреля, когда вблизи Лангемарка к 11-й французской дивизии, оборонявшей тогда этот участок, перебежал германский дезертир и рассказал, что «баллоны с удушающими газами размещены побатарейно в количестве 20 баллонов на каждые 40 м вдоль всего фронта». При нем был даже найден грубый респиратор, которым в качестве противогаза были снабжены атакующие.

Французский командир дивизии генерал Ферри, на которого известие это произвело большое впечатление, предупредил об этом французскую дивизию – своего соседа слева, британскую 28-ю дивизию – соседа справа, канадскую дивизию, которая должна была занять через два дня часть его фронта, и алжирскую дивизию, занимавшую остальной участок его фронта обороны. Еще более важным было то, что Ферри предупредил об этом своего командира корпуса Бальфуриэ и офицера для связи от штаба Жоффра, который прибыл навестить его дивизию.

Как же реагировали на это два влиятельных лица? Бальфуриэ назвал Ферри легковерным шутником и пропустил мимо ушей оба его предложения: обстрелять окопы германцев, чтобы уничтожить баллоны, и уменьшить число бойцов на тех участках фронта, которым угрожали газы.

Офицер для связи не только назвал всю эту историю мифом и тем поставил на ней крест, но и разнес Ферри, во-первых, за то, что он снесся с британцами непосредственно, минуя соответствующие инстанции, а, во-вторых, за то, что Ферри вопреки доктрине Жоффра принял меры к уменьшению гарнизона поставленной под угрозу позиции. В заключение на основании свойственных французской армии обычаев Ферри поплатился за свою правоту отрешением от должности.

Генерал Пютц, принявший от Бальфуриэ оборону своими двумя дивизиями левой части сектора, был не больше последнего склонен верить рассказам о газах, хотя новое предупреждение пришло 16 апреля уже из бельгийских источников.

Пютц, насмехаясь, рассказал при случае эту историю британскому офицеру для связи от 2-й армии Смит-Дорриена, но, видимо, не считал нужным поставить об ней в известность свои собственные войска. В итоге они оставались в полном неведении, пока не задохнулись в облаках ядовитых газов.

Единственные меры предосторожности были приняты британцами. Была проведена воздушная разведка, но ей не удалось обнаружить чего-либо необычного, и Плюмер просто передал предупреждение о возможной опасности своим командирам дивизий, с оговоркой: «За что купил, за то и продаю!». Частям не было предложено или приказано принять какие-либо меры предосторожности против ОВ, а через несколько дней был позабыт и самый факт предупреждения, ибо газы казались весьма «неджентльменской» новинкой!

Знакомство с обычной для германцев практикой использования в печати всяких инсинуаций и провокаций должно было бы привлечь внимание британского командования и пробудить его подозрения. Дело в том, что германское радиосообщение от 17 апреля гласило:

«Вчера к востоку от Ипра британцы применяли снаряды и бомбы с удушающими газами».

Фактором, безусловно, усыплявшим всякое подозрение о готовившейся атаке, было отсутствие всяких указаний на то, что германцы накопляют здесь резервы для атаки. Отсутствие таких признаков было обязано не особым мерам предосторожности, а просто отсутствию резервов вообще. И только благодаря этому германцы не смогли использовать наиболее действительную внезапность, превзойти которую им не удалось затем за все время войны.

Германское главное командование, столь же тупое в научных вопросах, как и командование его противника, придавало мало веры новому оружию – ОВ. Оно так мало в него верило, что изобретатель Габер, встречая на своем пути вместо поддержки препятствия, должен был использовать для наполнения ОВ вместо снарядов полые баллоны. Выпуск газов из баллонов всецело зависел от благоприятного ветра, а так как чаще всего во Фландрии дуют западные или юго-западные ветры, то германцы всецело зависели от судьбы в вопросе возможного применения ОВ.

Обнаружив свое новое оружие преждевременно и за низкую цену, германцы позволяли своим противникам отплатить им тем же, пока не было произведено достаточное число химических снарядов, которые могли заменить собой газобаллоны.

Однако, как ни слаба была вера германцев в это оружие, все же представляется непонятным, как они могли совершенно не подготовиться к развитию возможного успеха. Оказывается, что Фалькенгайн не дал никаких свежих резервов для этого наступления и даже отказал в просьбе дать дополнительные огнеприпасы. Фалькенгайн просто хотел испробовать газы в помощь наступлению, которое само по себе являлось маскировкой задуманного им удара против России. Если бы удалось сгладить выступ ипрского фронта, тем лучше, но дальше его побуждения не шли и шире вопрос не ставился.

Как было задумано вначале, атаку должен был развить XV корпус против южной части сектора обороны, а газобаллоны были расставлены уже к 10 марта. Но атаку пришлось несколько раз откладывать из-за отсутствия благоприятного ветра. Лишь к концу марта была подготовлена другая атака на северном краю сектора. Эта атака была намечена на 15 апреля, но и она в свою очередь была отложена на неделю. Затем она была произведена двумя дивизиями XXVI резервного корпуса, а одна дивизия XXIII резервного корпуса была брошена в атаку справа. В помощь удару главных сил, другая дивизия XXIII резервного корпуса должна была ударить по местечку Сфенстраат, которое являлось одновременно и центром дуги фронта на этом участке, и стыком между французами и бельгийцами. Этот вспомогательный удар, не поддержанный ОВ, не привел почти ни к каким результатам. В армейском резерве была только одна дивизия, и то она была задержана до следующего дня, а затем дана XXIII резервному корпусу, а не XXVI корпусу, перед которым зиял прорыв.

Но если отсутствие резервов являлось основной причиной провала операции германцев, то ближайшей причиной этого была боязнь войск своих же газов. Войска были снабжены только грубым, малодействительным противогазом, который многие и не надевали. Не была придумана какая-либо особая тактика действий, вследствие чего, пройдя через французские окопы, заполненные агонизировавшими, задыхающимися бойцами обороны, наступавшие были рады придерживаться буквы полученных ими ограниченных приказов, окапываясь, как только они достигали ближайшего рубежа, поставленного им приказом.

Спустившаяся темнота также помешала им распознать размер их успеха и беспомощность немногих отважных группок канадцев, которые были брошены им поперек пути. А в последующие дни германцы удовольствовались пассивной тактикой – закреплением результатов, достигаемых огнем артиллерии. Они просто делали несколько шагов вперед, чтобы занять и укрепить те свежие участки местности, на которых орудия своим огнем фактически смели всех защитников. Как ни близорука была эта тактика чисто осадной войны в первые дни, когда возможность развития успеха была так беспредельна, все же она имела глубокий смысл для последующего времени. В ней был уже заложен метод действий под Верденом, где позднее, благодаря Фошу, союзники постарались сделать все, чтобы позволить германцам извлечь наибольшую пользу из этого метода действий.

Фош был тогда уполномоченным Жоффра, осуществляя высший контроль над французскими войсками во Фландрии. Ему было поручено объединять здесь усилия французов, британцев и бельгийцев. Услыхав новость о германском прорыве, он приказал Пютцу обеспечить удержание местности – теперь линию канала – и организовать контратаку для возвращения себе потерянных участков. Но французы потеряли свою артиллерию, а потому все, что они смогли сделать, – это выполнить только первую часть приказа. К счастью, бельгийцы сломали попытки германцев прорвать стык. Пютц все же сообщил британцам, что он переходит в контратаку, а чтобы помочь ему, два канадских батальона в полночь также пошли в контратаку. Они прорвали новый фронт германцев и захватили лес Китченера, но, так как атака французов не развивалась, им пришлось позднее отступить. На следующий день британцы наскребли горсточку резервов и предприняли ряд мелких контратак, которые, естественно, не удались и стоили тяжелых потерь, ибо контратаки эти проводились днем и при небрежной поддержке французов и артиллерии. Все же вечером 23 апреля широкая дорога от Ипра и тыл британцев были забиты остатками 21 британских батальонов (из них 12 канадских), тщетно пытавшихся противостоять 42 батальонам германцев при пятикратном превосходстве последних в артиллерии.

Джон Френч приказал продолжать эти тщетные попытки и 24-го числа, но германцы предупредили его. В 3 часа утра они атаковали стык бельгийцев и нарвались на большие неприятности. С этого времени они уже не могли здесь ни расширить, ни углубить свой небольшой успех и овладеть каналом.

В 4 часа утра германцы развили тяжелый удар с применением ОВ против обнаженного фланга канадцев. До тех пор войска все еще не были снабжены противогазами, и единственная защита их заключалась в носовых платках, полотенцах и разных тряпках, намоченных в моче или в лужах и повязанных так, чтобы прикрыть рот и нос.

Многие пострадали от ОВ, и хотя первый штурм противника привел к небольшому прорыву фронта, прорыв этот постепенно стал распространяться. Некоторое время меткая артиллерийская бомбардировка мешала германцам нащупать прорыв, но после полудня они проникли в него и прошли вперед за Сен-Жюльен. Обстановка казалась критической, но контратака двух йоркширских территориальных батальонов помогла батареям канадцев открыть по противнику огонь прямой наводкой, отбросившей передовые части наступавших германцев назад в Сен-Жюльен.

Слегка вкусив неудачи, германцы, видимо, утолили на этот день свою жажду к дальнейшему наступлению. Но заминка эта в общем смятении и суматохе не была замечена британскими командирами. Фронт, воздвигнутый поперек пути наступления германцев, был составлен, как лоскутное одеяло, из канадцев, британцев, регулярных войск, территориальников и даже зуавов (различных дивизий и бригад). Войска эти перемешались и цеплялись за местность там, куда они были брошены, как мазки цемента при кладке стены. Выступ был сдавлен натиском германцев. Получился узкий коридор, шириной не более 3 миль, но глубиной около 6 миль. Таким образом, пытаясь его удержать, оборонявшиеся были настолько скучены, что они обеспечивали собой легкую и обильную жатву германским орудиям.

Джон Френч, обманутый оптимизмом Фоша и Пютца, а также уверениями, что две свежие французские дивизии прибывают, чтобы вернуть потерянную местность, не хотел разрешить никаких отступлений. Рано утром 25-го числа, в день десанта в Галлипол, была подтянута свежая регулярная бригада и слепо брошена в бой близ Сен-Жюльен, где она была «скошена огнем пулеметов, как хлеб на корню». В одно мгновение полегло 2400 человек, т. е. больше, чем потерял отряд Яна Гамильтона при овладении Галлиполийским взморьем. В этот вечер ядро канадской дивизии было оттянуто в резерв. Дивизия в безумной попытке одними винтовками бороться с ОВ и тяжелыми орудиями противника потеряла около 5000 человек. В этой дивизии почти не было орудий, а имевшиеся представляли собой, по определению официальной истории, «старое и устаревшее оружие южноафриканской войны».

Со сменой канадцев эта бесполезная борьба не прекратилась. Тяготы ее просто были переложены на другие плечи. Операции суждено было тянуться еще целый месяц; в ответ на систематические наступления германцев следовали беспорядочные наступления британцев. Я совершенно не преувеличиваю всей бесполезности этих усилий. Пусть за меня говорят печальные и мрачные слова официальной истории:

«Руководящей была мысль, что французы вернут потерянное ими и что британцы им в этом помогут. Генерал Фош приказал немедленно перейти в контратаку. Генерал Пютц не был в состоянии выполнить это, а энергичные попытки британцев выполнить свои задачи путем наступательных действий, которые в собственном смысле слова не являлись ни настоящей контратакой, ни исподволь подготовленным наступлением, привели к тяжелым потерям и не помогли восстановить положение… Британским офицерам на фронте казалось, что английские войска жертвуют собой ради выигрыша времени, пока французы изготовятся к крупной, многообещающей операции. Но если операция эта вообще и была задумана ими, она не была проведена в жизнь».

Чтобы понять причины трагедии, надо нам перенести наш взор от фронта к тылу. Расстроив Индийскую и Нортумберландскую территориальную дивизии в другой тщетной атаке 26-го числа, приведшей к потере еще 4000 человек, Смит-Дорриен понял бесполезность таких усилий и маловероятность взаимодействия с французами. Поэтому он 27-го написал Робертсону, начальнику Генерального штаба, прося его изложить истинное положение вещей Френчу и добавляя:

«Я сомневаюсь, стоит ли терять еще людей, чтобы вернуть эту потерянную французами территорию, если французы не предпримут здесь действительно что-либо грандиозное».

Далее он замечал, что разумно было бы подготовить отступление, чтобы выправить сильно изогнутую линию фронта и занять рубеж ближе к Ипру. Все, что он получил в ответ, – это короткое сообщение, переданное по телефону: «Начальник не считает обстановку столь неблагоприятной, как это представлено в вашем письме».

Письмо Смит-Дорриена представляло обстановку много радужнее, чем это позволяла мрачная действительность.

Конец этой истории был значительно хуже: за этим «успокоительным» сообщением спокойного и мирно настроенного Генерального штаба последовала телеграмма, посланная незашифрованной, которой Смит-Дорриену приказывалось сдать командование всеми войсками, введенными в дело под Ипром, генералу Плюмеру и передать последнему также своего начальника штаба генерала Мильна.

Отношения между Френчем и Смит-Дорриеном сильно обострились с тех пор, как Смит-Дорриен спас положение у Ле-Като в августе 1914 года, действуя по собственной инициативе, вопреки приказам Френча. Теперь Френч воспользовался случаем, чтобы наказать Смит-Дорриена за его верный прогноз, и своей телеграммой дал ему публичную пощечину. Смит-Дорриену не оставалось иного выхода как намекнуть, что, если этого желают, он подаст прошение об отставке. Френч сейчас же воспользовался этим предложением и приказал ему сдать командование и вернуться в Англию.

Несмотря на все это, первые указания Френча Плюмеру заключались в подготовке именно того отступления, которое предлагал Смит-Дорриен. Затем Френч отправился в Кассель, чтобы повидать Фоша, и вернулся с совершенно другим настроением.

Фош резко возражал против отступления: говорил, что потерянную местность можно вернуть имеющимися уже сейчас войсками; настаивал на том, чтобы отход «был запрещен», и просил Френча «поддержать французское наступление, начинающееся на рассвете 29 апреля, для возврата, чего бы это ни стоило, района Лангемарка».

Последующие дни были комедией для тыла и трагедией для войск на фронте.

День за днем Френч слышал от своих подчиненных, участвовавших в бою, о страданиях, которые приходится выносить бойцам, и о неуклонном отсутствии обещанного французского наступления. Под впечатлением этих сообщений он начинал склоняться к отступлению, но жизнерадостные уверения и льстивые просьбы Фоша вновь заставляли его менять решение.

Обратимся еще раз к официальной истории:

«На беду теперь, хотя на благо в последний год войны, генерал Фош был душой наступления… Джон Френч вначале думал, что он честно исполнил желания генерала Фоша, учитывая небольшие достижения французов или скорее первых их усилий, а также тяжелые потери британских войск, скученных на небольшом плацдарме суженного сектора.

…Джон Френч пришел к решению, что ему необходимо оттянуть свои войска, и от оптимизма перешел к пессимизму. Его подчиненным было крайне трудно следовать за его настроениями, особенно, когда решения его были на грани между одним образом мыслей и другим и когда по просьбе генерала Фоша он не раз соглашался подождать еще немножко и не отступать, приказывая еще раз перейти в контратаку».

Все же он уцепился, как утопающий за соломинку, когда позднее, 1 мая, Фош сознался, что Жоффр не только не собирается присылать подкрепления, но снимает ряд частей с ипрского фронта, чтобы усилить готовящееся наступление в районе Арраса. Френч немедленно отдал приказ о давно намеченном отступлении, распорядившись провести его ночью. Но войска должны были отойти на рубеж, проходивший всего лишь в 3 милях от Ипра; поэтому фронт все еще сохранял форму дуги, хотя и более разогнутой. Фронт этот был менее удобен для обороны и наблюдения, чем первоначальный; голова его была открыта ударам со всех сторон, а сам Ипр представлял собой для притока предметов снабжения и для коммуникаций опасное и узкое горло.

Политические и сентиментальные доводы говорили против сдачи территории, особенно бельгийской, а военные устремления облегчить задачу запоздалым усилиям Франции заставляли Джо на Френча побороть естественное желание сражающихся командиров выпрямить фронт и отступить на естественный прямой оборонительный рубеж, образуемый Ипром и каналом.

В итоге они стояли на узком участке, представляя собой «большую скученную цель для артиллерии», непрестанно забрасываемые тоннами металла и отравляемые газами. Скудные огнеприпасы их таяли. Наконец, в мае наступила некоторая передышка, так как германцы, видимо, израсходовали свой излишек снарядов.

Германцы по крайней мере имели здравый смысл прекратить атаки, когда пришлось выбирать, что беречь: жизни ли пехотинцев или артиллерийские снаряды. Все, что французы пред приняли за этот промежуток времени, выражалось в очистке 15 мая западного берега канала. Между тем не прекращавшимся штыковым ударам британцев, восточнее Ипра не удалось даже предупредить переброску германцами с этого сектора фронта резервов на французский сектор, чтобы отражать возможные мелкие атаки французов. Действительно, гора родила мышь! Британцев, заплативших жизнью 60 000 человек за честь быть «повивальной бабкой» так и не родившейся французской операции, заставили затем удерживать крайне неудобный, сдавленный новый сектор – вернее, мишень – и на защиту его тратить зря жизни еще в течение двух лет.

Безумно пускать деньги на ветер, но растрачивать человеческие жизни, когда нет ни малейших шансов на успех, преступно. В пылу боя возможны ошибки командования, иногда они даже неизбежны, и их можно извинить. Но суровый обвинительный приговор надо выносить командованию, когда оно отдает приказы о проведении атак, заранее обреченных на неудачу, и отдает их только потому, что если они «как-нибудь» удадутся, то смогут оказаться полезными. За такое «избиение» войск, за такую «бойню» – безразлично, произошла ли она от неведения, неправильного понимания войны или от отсутствия морального мужества – командование должно держать ответ перед нацией!