КалейдоскопЪ

Вторая Марна – июль 1918 года

Как изумительно и в то же время странно историческое совпадение, благодаря которому Марна стала высшей точкой прилива победоносного наступления германцев в 1914 году, а четыре года спустя ей суждено было оказаться последним рубежом их бурного наступления, после которого, как и в 1914 году, когда схлынули волны, начался решающий отлив.

15 июля 1918 года изрытая снарядами пустыня вокруг Реймса стала ареной последнего германского наступления на Западном фронте. Волна германских успехов окончательно была надломлена, и три дня спустя, под нажимом крупного контрудара союзников, начался отлив, и хотя первый день операции был отмечен отчаянным усилием германцев вырвать победу, фактически это наступление ни в какой степени не являлось решающим усилием германцев и не преследовало тех решительных целей, которые общество ему в то время приписывало.

Вот почему Людендорф продолжал придерживаться своей руководящей идеи, что британцы, сильно потрясенные крупными сражениями марта и апреля, должны стать мишенью для его решающего удара. Именно поэтому британский фронт во Фландрии и должен был стать ареной, где должна была разыграться эта последняя драма, которая покрывала бы его неувядаемой славой.

Как мы уже говорили выше, красочное наступление 27 мая, когда германцы прорвались за Шмен-де-Дам, пересекли реку Эн и хлынули к Марне, угрожая самому Парижу, было задумано просто как диверсия, чтобы отвлечь резервы союзников от Фландрии. Быстрый успех этого наступления, поразив самого Людендорфа в той же степени, в которой разработанное им наступление поразило Фоша, сделался западней для самих германцев, привлекая сюда и их резервы, чтобы развить и удержать эту прямо с неба свалившуюся удачу.

То же было и с атакой 9 июня – правда, менее щедрой по своим результатам. Атака эта была развита у Компьен с целью ликвидировать ту часть территории союзников, которая лежала между двумя крупными выступами фронта, созданными германскими ударами в марте и в мае. Поставленной цели не удалось достигнуть, и Людендорф после незначительных выигрышей оборвал это наступление, опять-таки сильно истощив свои резервы. Тогда Людендорф пришел к заключению, что «противник во Фландрии все еще так силен, что германская армия в данное время не может перейти там в атаку». Поэтому он наметил еще одну диверсию. Ее должны были произвести 47 дивизий, атакуя по обе стороны Реймса. Главный удар должны были нанести 1-я и 3-я армии (Мудра и Эйнем), развивая натиск в сторону Шалона, а 7-я армия должна была попытаться форсировать реку Марну у Дорман и затем наступать в Эпернэ, чтобы сойтись с направлением главного удара.

Но время для германцев истекало. Американские подкрепления начинали в большом числе вливаться в боевой фронт союзников, цементируя сильно пошатнувшиеся стены этого фронта.

Взвесив все это, Людендорф наметил свое наступление во Фландрии, опять-таки нацеленное на узловой пункт Хазебрук, на 20 июля – всего лишь через пять дней после диверсии у Реймса. 16 июля, когда реймская атака была уже в разгаре, на фронт во Фландрию стали перебрасываться по железной дороге артиллерия и авиация, а сам Людендорф со штабом отправился в Турней, чтобы наблюдать за постановкой и развитием решающей драмы.

Но занавесу вообще не суждено было подняться. Реймская диверсия не имела даже блестящего начального успеха предшествовавших наступлений, а 18 июля контрудар союзников сильно изменил к худшему положение германцев, и Людендорф понял, что он вынужден если не совсем отказаться, то отложить исполнение своих мечтаний.

Причина неудачи германского наступления 15 июля заключалась в том, что восточнее Реймса оно было разыграно при пустом «зрительном зале».

Одна из общераспространенных историй войны – это история об «эластичной обороне», перед лицом которой порыв германцев выдохся прежде, чем их наступлению удалось достигнуть главной позиции сопротивления французов. Государственные мужи и генералы соперничали друг с другом, восхваляя изумительный «маневр Гуро». Увы! История эта, вместе со многими другими историями, должна быть поставлена на свое место – в музей легенд войны.

Маневр – всецело заслуга Петэна, этого хладнокровного, спокойного директора треста в современной войне, расходовавшего человеческие жизни.

Петэн, назначенный главнокомандующим после провала Нивеля в 1917 году, систематически работал над сколачиванием французской армии и над восстановлением устойчивости ее как в отношении живой силы, так и в моральном отношении. Оба эти качества были так подорваны экстравагантной наступательной политикой Жоффра и Нивеля с 1914 по 1917 год, что французская армия была близка к полному разложению.

Не довольствуясь просто реорганизацией армии, Петэн решил обезопасить себя от рецидива болезни армии новой тактикой, которая одновременно давала бы экономию сил и экономию нервов бойцов. К этой цели могла привести только одна система – эластичная оборона, основанная на построении в глубину и позволяющая поглотить первый натиск и порыв атаки редко занятой передовой позицией, ожидая его затем на сильной позиции глубже в тылу, когда войска противника окажутся вне дистанции огня основного ядра поддерживающей их артиллерии.

Этот метод действий Петэн пытался применить против германской атаки еще 9 июня. Частично он имел успех, но возможный полный эффект эластичной обороны был сорван противодействием местного командования, крепко цеплявшегося за свои старые наступательные догмы и не желавшего примириться с добровольной отдачей противнику нескольких квадратных миль ничего не стоившей земли.

Перед 15 июля, когда окончательно было установлено, что грозит близкое наступление германцев, Петэну пришлось целую неделю убеждать ретивого Гуро, отчаянного вояку, командовавшего 4-й французской армией, стоявшей восточнее Реймса, прежде чем он согласился пойти на эту новую гибкую систему обороны.

Но даже выявив истинный источник этого маневра, мы еще полностью не выправили всех исторических заблуждений вокруг этой операции. Дело в том, что система эта не была, как ее называли, «революционным» нововведением. Действительно, германцы применили ее 25 сентября 1915 года, т. е. почти на три года раньше, чтобы сломить большое французское осеннее наступление в Шампани. Но ведь основную идею этой системы можно проследить и две тысячи лет тому назад – у Канн, когда Ганнибал воспользовался ею против римлян, действуя явно хитрее, искуснее и решительнее.

Однако, даже малосовершенной формы новой обороны 1918 года было достаточно, чтобы сломать германские атаки восточнее Реймса, где эффект этой новой системы обороны несоизмеримо повысился неудачей германцев обеспечить внезапность своих действий в той степени, какой были отмечены предыдущие их наступления 1918 года.

Даже точный час начала атаки был раскрыт боевой разведкой, проведенной вечером 14 июля. Таким образом, прежде чем германская пехота вышла из окопов, она была уже накрыта огнем французской артиллерии и беспощадно молотилась своевременно начатой артиллерийской контрподготовкой. Дрогнувшие и поредевшие волны наступления окончательно растаяли и увяли перед пулеметами обороны передового охранения французов, а жалкие остатки, сумевшие все же пробиться за эту линию, не имели сил вызвать хотя бы трещину в главной позиции.

Трагический характер этой неудачи германцев восточнее Реймса затемнен тем фактом, что этим еще не решался весь бой. Западнее Реймса фронт организовывался только в течение одного месяца со времени последнего удара германцев, причем недавно сооруженная позиция мешала проведению эластичной системы обороны, тем более при командирах, которые медленно и с трудом ее воспринимали. Таким образом, здесь атака германцев углубила угол большого выступа фронта, сделанного еще в мае, и противнику не только удалось форсировать Марну, но и продвинуться за Реймс, угрожая сломать этот оплот – хребет сопротивления союзников.

Хотя угроза эта и имела серьезное влияние на план французов организовать контрудар, все же ее физический успех заглох уже 16 июля. Германское наступление выродилось в местные атаки, проводимые разрозненно, и потому бесполезные. А французская артиллерия и авиация, бомбардируя переправы через Марну, затрудняли приток пополнений к германцам.

На следующий день на обширном поле боя неожиданно потянуло свежим ветерком. Сцена была готова для великого реванша.

При изучении события, имеющего такое большое значение для истории, основной интерес заключается в установлении приведших к нему причин. Основную из них мы найдем, прибегая не к анализу военного искусства, а применяя процесс, больше отвечающий характеру мировой войны, именно путем сопоставления приходо-расходного итога действий обеих сторон за предыдущие шесть месяцев.

Когда Людендорф начал свою кампанию, на его приходе значилось 207 дивизий на фронте и 82 – в резерве. Теперь он имел всего лишь 66 дивизий в резерве, но большинство из них было настолько обескровлено, что вряд ли их можно было считать за здоровые подкрепления.

Хотя операции этого года вызвали серьезное опустошение и во франко-британском балансе живой силы, союзники по крайней мере, избегали решающего поражения, а теперь, в июле, на их текущий счет стали поступать обильные и все возраставшие американские пополнения. Помощь американцев, прежде чем она могла действительно пополнить потери союзников, явилась для них бесценной, так как восстанавливала их кредит, подымала дух войск и рождала в них уверенность. Петэн – военный экономист – давным-давно оценил этот основной фактор; он еще раньше сказал:

«Если мы сможем продержаться до конца июня, положение наше будет блестящим. В июле мы сможем возобновить наступление. После этого победа будет нашей».

Этот простой расчет времени и числа, пожалуй, способен умалить эффект широко распространенного представления о вдохновенном «контрударе Фоша», вырвавшем победу из когтей поражений. Как ни жалко, но это так!..

Мистическая вера Фоша во всесилие «воли к победе» при наступлении выявилась еще давно – в дни Марны в 1914 году, когда день за днем он отдавал приказы атаковать, видимо, не понимая всей очевидности того, что в действительности его истощенные войска не могли ничего сделать – и фактически, несмотря на все его громкие фразы, так ничего и не делали, судорожно цепляясь за уже захваченное ими.

Затем в тот же год под Ипром он пришпоривал Джона Френча, подстрекая его отдать приказы о честолюбивых по своим целям наступлениях, когда на деле британские войска еле-еле выдерживали натиск превосходящих сил противника. В обоих этих случаях результаты оправдали дух, если не букву его приказов. Но когда германское наступление с применением ОВ сделало брешь во фронте союзников (Ипр, апрель 1915 года), то постоянный припев Фоша «Attaquez!»[51] и неисполнение им своих обещаний о переходе в наступление французов заставили Джона Френча тайно отказаться от уже принятого решения – отступить и выпрямить свой фронт, как на этом и настаивал Смит-Дорриен с самого начала операции. Когда же в конце концов вернулись к этому здравому и разумному решению, то британцы потеряли не только Смит-Дорриена, но и совершенно зря поплатились жизнями многих других.

В 1917 году Фош был реабилитирован, но этот «наступательный дух» все еще владел им, а когда кризис марта 1918 года вызвал назначение его главнокомандующим, то он, едва-едва успев справиться со своей первоочередной задачей – укреплением сильно потрепанного фронта союзников, опять стал мечтать о наступлениях. Еще до нового разгрома фронта союзников на реке Эн в мае 1918 года Фош отдал «директиву» Хейгу и Петэну провести ряд атак с целью овладеть рокадными железными дорогами близ Амьена и Хазебрук.

Если проект этот говорит о проведении Фошем и на практике своей теории о свободе действий, то он вместе с тем явно указывает, что у Фоша и мысли не было глубоко заманить германцев и затем ударами по флангам образовавшихся в итоге их наступления дуг отрезать их. Между тем такова именно концепция контрудара, приписываемая будто бы оперативному замыслу Фоша и воспеваемая на все лады общеизвестными пропагандистами.

Правда о великом контрударе июля 1918 года, прежде всего, заключается в том, что операция эта не мыслилась (по крайней мере самим Фошем) как контрудар. Но припев «Attaquez!» так неотвязно повторялся, что рано или поздно он должен был совпасть с «психологическим моментом», как это и было 18 июля.

Между тем страстность Людендорфа в преследовании такой же наступательной политики и осторожность Петэна и Хейга предупредили опасность серьезного вовлечения сил союзников в преждевременное наступление, организованное раньше, чем соотношение сил не изменилось в их пользу.

Петен (а вовсе не Фош), этот неоднократно осмеянный экономист, этот «осторожный» человек, разработал план оборонительно-наступательной операции, как фактически она и была разыграна. Вначале – парирование удара противника, а затем – выпад, когда неприятель уже будет выведен из равновесия.

4 июня Петэн просил Фоша сосредоточить две группы резерва соответственно у Вове и Эпернэ с целью развить контрудар против фланга любого нового наступления германцев. Первая группа под начальством Манжена была использована, чтобы сломить атаку германцев 9 июня, а затем была переброшена несколько восточнее на позицию против западного фланга выступа германского фронта между Суассоном и Реймсом, выпятившегося к Марне.

Но Фош все же намечал использование группы Манжена исключительно для наступательных целей, именно – для удара по железнодорожному узлу Суассона. В то время как удар этот готовился, разведывательный отдел выяснил, что германцы вот-вот готовы перейти в новую атаку близ Реймса. Фош на основании этого доклада решил предупредить, а не отбить эту будущую атаку и самому перейти в наступление 12 июля. Петэн, несмотря на это, придерживался противоположной точки зрения, именно – вначале остановить атаку противника, а затем уже бить по нему, когда он запутается в сетях обороны. И – любопытная случайность – к 12 июля французские войска не были готовы. Поэтому операция была пронесена скорее по оперативным замыслам Петэна, чем Фоша. Но только «скорее», а не целиком.

Дело в том, что план Петэна предвидел три фазы: во-первых, сломить германскую атаку; во-вторых, развить контрудары против флангов новых мешков, которые, вероятно, создаст наступление германцев по обеим сторонам Реймса; в-третьих, и только в-третьих, когда германские резервы полностью будут подтянуты к этим мешкам, бросить армию Манжена для организации крупного контрудара в восточном направлении, по тылам противника, вдоль хорды большого выступа фронта, отрезая таким образом все войска противника, находившееся в обширном мешке южнее реки Эн.

События и Фош объединились, чтобы изменить оперативный замысел Петэна. Как уже говорилось, германская атака западнее Реймса привела к образованию глубокого мешка, выдававшегося далеко за Марну и создавшего угрозу удара в тыл естественному бастиону, образованному реймсскими высотами. Чтобы предупредить опасность, Петэн был вынужден использовать большую часть тех резервов, которые он намечал для второй фазы своего контрудара. А чтобы заменить эти резервы, он решил извлечь часть войск из армии Манжена и несколько отложить контрнаступление последней, уже назначенное приказом Фоша на 18 июля.

Когда Фош, полный пыла и весь во власти жизнерадостного настроения, усиленного (если вообще его можно было усилить!) обещаниями Хейга послать британские резервы, услыхал о действиях Петэна, он срочно их отменил.

В итоге 18 июля левый фланг французов[52] был брошен в контратаку. Одновременно в центре и на правом фланге оборонительные бои были в полном разгаре. Это означало выпадение второй фазы плана Петэна, вследствие чего взамен использования правого фланга для привлечения германских резервов с целью позволить левому флангу неожиданно нанести удар в спину германцам наступление левого фланга просто ослабило натиск противника на правый фланг.

Чтобы компенсировать, поскольку это было еще возможно, первоначальную пассивность правого фланга,[53] британские резервы (51-я и 62-я дивизии) на ходу сменили войска обороны, непосредственно переходя в атаку. В центре[54] таким же образом были использованы подброшенные туда американские резервы. В итоге начался общий натиск союзников вдоль всего фронта большого выступа.

Но это сходившееся в одну точку наступление началось только 20 июля. К этому времени внезапность успешной атаки левого фланга (здесь неожиданно, без предварительной артиллерийской подготовки, в атаку было брошено большое число танков) уже прошла, и порыв наступления начал выдыхаться. В итоге германцы, ожесточенно сражаясь за каждую пядь земли, чтобы выиграть время, получили нужную им передышку и смогли извлечь «из мешка» большую часть своих сил. Но и при этом они оставили в руках союзников 30 000 пленных и много военного имущества.

Когда германцы, сравнительно благополучно отойдя, оказались на выпрямленной и значительно укороченной линии фронта вдоль реки Весль, то Людендорф счел возможным отдать 2 августа приказы о подготовке новых атак, во Фландрии и восточнее Мондидье.

Макжен развил удар в 4 часа 36 минут утра, использовав массу своих танков по методу действии под Камбрэ, то есть отказавшись от предварительной артиллерийской подготовки. Левое крыло 6-й армии Дегутта, стоявшее на стыке с внутренним флангом армии Манжена, перешло в свою очередь в наступление на 1,5 часа позднее, развив предварительно артиллерийскую подготовку. Вспомогательная роль Дегутта отмечалась тем, что он имел только 7 дивизий (среди них 4-ю и 26-ю американские) в первой линии и одну во второй. Позднее он был усилен американскими 42-й, 32-й и 28-й дивизиями, которые на своих плечах вынесли весь гнет последнего периода наступления на реке Весль.

6 дней спустя с наступательными мечтами Людендорфа было окончательно покончено, но с точки зрения истории чрезвычайно важно уяснить, что не второе Марнское сражение – «великий контрудар Фоша» – помогло развеять эти мечты.

Контрудар 18 июля, задуманный именно как контрудар Петэном, но искаженный Фошем, никоим образом по своим результатам не был решающим. Возможно, что поспешность Фоша лишила этот контрудар таких результатов. Возможно также, что часто критикуемая осторожность Петэна оказалась бы более плодотворной и собрала бы более обильный «урожай».

Как бы то ни было, хотя это сражение и не было сопряжено с явно решающим материальным или хотя бы моральным эффектом, сказавшимся на противнике, оно все же было первым «глотком» победы после таких больших и горьких поражений. Вкус этой победы оказал неоценимое морально возбуждающее впечатление на усталую психику союзников.

Быть может, и угнетающее влияние этой победы на психологию германских войск было глубже и вреднее, чем это сразу могло показаться.

В итоге Фош, всегда считавшийся только с моральными факторами, не поддающимися точному учету, мог быть доволен. Он выиграл инициативу и удержал ее – этого было достаточно, так как остальные результаты почти не имели значения. Стратегия Фоша была проста. Она никогда не производила впечатления сложного произведения искусства, да и не была им, хотя легенды ему это приписывают. Лучше всего это высказано самим Фошем:

«Война похожа вот на это. Возьмите наклонную плоскость. Атака подобна шару, скатывающемуся по ней. В движении он приобретает стремительность и катится все скорее и скорее, при условии, конечно, что вы его не задержите. Если вы умышленно его остановите, вы теряете темп и все преимущество и должны начинать все сначала».