КалейдоскопЪ

«Черный день» германской армии – 8 августа

8 августа 1918 года – день, все резче выступающий на горизонте истории. Если какое-либо событие кампании на Западе может считаться решающим, то честь эту надо приписать внезапности, проявившейся в этот день восточнее Амьен. А решающее значение этого события помимо всего является лишним доказательством того, что на первом месте в военном искусстве стоит все-таки моральный элемент.

Хотя 8 августа являлось «славной победой» – наиболее блестящей победой, одержанной британской армией в Мировой войне и, что еще значительнее, победой, наиболее экономной, – ни тактический, ни видимый стратегический эффект ее не был достаточен, чтобы объяснить все моральное впечатление, произведенное этим ударом на противника. 16 000 пленных, захваченных в первый день, и 21 000 – в последний, было хорошей добычей по сравнению с добычей любого из предшествовавших британских наступлений, но ничтожных по сравнению с громадным количеством войск, развернутых тогда на западе, и по сравнению с такими выдающимися победами прошлого, как Ворчестер, Бленхейм, Россбах, Аустерлиц или Седан.

Продвижение этой атаки в первый день на 6–8 миль и в окончательном счете – на 12 миль опять-таки было великолепным достижением по сравнению с нормами, установившимися в 1915–1917 годах, но в марте германцы прошли, наступая, 38 миль, и все же это не привело к решающим результатам. Изучая эту атаку на карте, мы видим, что наступление 8–21 августа просто «приплюснуло нос» глубокого выступа фронта германцев в районе Аррас – Мондидье – Нуайон и высекло на нем зазубрину.

И все же атака эта свела с ума германское главное командование и в моральном отношении вывела его из равновесия. Она заставила кайзера сказать: «Я вижу, что мы должны подвести итоги. Мы исчерпали почти все наши ресурсы. Война должна быть окончена». Она вынудила и Людендорфа, павшего духом, прийти к подобному решению: «Войну придется окончить!»

Сравнивая впечатления, произведенные на Людендорфа эффектным контрударом 18 июля на Марне, с впечатлением, произведенным на него 8 августа, мы видим разительный контраст между ними. И в этом контрасте лежит ответ на вопрос, какой же из двух этих контрударов был наиболее решающим. После 18 июля Людендорф совершенно не утратил своих надежд. Видимо, он расценивал полученный отпор недостаточно серьезно, считая это несчастным стечением обстоятельств, и не позже как 2 августа отдал приказ о подготовке четырех свежих наступлений, среди которых был и его так долго лелеемый удар во Фландрии, правда, теперь в несколько уменьшенном масштабе по сравнению с первоначальным замыслом.

Но после 8 августа все эти мечты развеялись, как дым. Мы видим полный отказ даже от мысли вернуться к какому-либо наступлению и, что еще значительнее, полное отсутствие взамен наступательной какой-либо иной стратегии. Германское командование просто пассивно сопротивляется щелчкам неприятеля; этого никак нельзя ни принимать, ни выдавать за стратегический план. И лишь когда время было упущено, Людендорф выразил намерение заранее эвакуироваться из Франции, рассматривая это как подготовительный шаг к новой кампании уже за границей. Но к этому времени моральное потрясение германского командования передалось и германскому народу.

После войны Людендорф, имея много времени для раздумья, все же написал: «8 августа было черным днем германской армии в истории войны». Прилагательное «черным» особенно удачно выбрано, так как когда из-за неожиданного потрясения теряешь сознание, то потемнение в глазах является первым симптомом, предшествующим потере сознания и соответственно параличу всех способностей.

Основной интерес истории 8 августа заключается в том, чтобы проследить, как именно дело дошло до такого потрясения.

12 июля Фош, горевший непреклонным желанием претворить в жизнь столь дорогое его сердцу, но столь долго откладываемое решение перейти в наступление, предложил Хейгу:

«Первое наступление, организуемое на британском фронте, должно быть наступлением, развитым с участка фронта Фестюберт—Ребек, с целью освободить копи Бриэ и овладеть железнодорожным узлом Эстер…».

Пять дней спустя Хейг ответил, что он не видит «выгод в наступлении по ровной и болотистой местности между Ребеком и Фестюбертом». Взамен этого он предложил:

«По моему мнению, операция, которая имеет величайшее значение и которая, как я вам предлагал еще раньше, должна быть развита как можно скорее, заключается в том, чтобы протолкнуть вперед фронт союзников к востоку и юго-востоку от Амьена, с целью освободить этот город и железную дорогу. Наилучший путь, чтобы достигнуть этой цели, – комбинированный франко-британский удар: французы атакуют к югу от Морейля, а британцы – к северу от Люса.

Чтобы осуществить этот проект, я секретно разрабатываю план наступления севернее Люса в восточном направлении… В соответствии с этим проектом французские силы должны, по моему мнению, провести операцию между Морейлем и Мондидье…».

Это письмо, взятое из архивов, проливает свет на некоторые многозначащие противоречия, возникшие уже в послевоенное время.

Прежде всего, вопрос происхождения наступления. Письмо показывает, что это наступление являлось не только чисто британским замыслом и что вначале в основу его были поставлены «ограниченные цели» – короткий удар на узком фронте, чтобы обеспечить Амьену и железным дорогам в этом районе большую безопасность.

Часто раздумывают над вопросом, кто первый пришел к этому замыслу – главнокомандующий Хейг или командующий 4-й армией Раулинсон. Здесь опять-таки слова письма «как я вам предлагал еще раньше» говорят за то, что первенство остается за Хейгом. Дело в том, что только блестяще удавшаяся небольшая внезапная операция, проведенная 4 июля у Гамеля, раскрыла падение моральной устойчивости германских войск и вдохновила Раулинсона на более широкое наступление.

Но вопрос первенства не так важен. Значение для обороны укрепления своих позиций у Амьена было само собой очевидно. Однако, тот факт, что вдохновение Раулинсона пришло лишь после Гамеля, говорит о более глубокой оценке им морального элемента. Использование морального разложения войск противника в основном достигается наступлением.

Что касается плана наступления, то письмо явно противоречит претензиям, распространяемым штабом самого Хейга и другими, будто бы Фош вынудил британцев позволить участвовать в наступлении и французам, тем самым неизбежно увеличивая при проведении операции то, что Клаузевиц называл «трениями» войны. Раулинсон определенно и справедливо возражал против этого как попытки, несовместимой со внезапностью, которой он добивался.

Но письмо показывает, что предложение об участии французов является предложением самого Хейга. Правда, он предлагал оставить небольшой промежуток фронта, протяжением в несколько миль, между участками наступлений французов и британцев, который оставался бы спокойным. Но оба наступления, как французов, так и британцев, были чисто фронтальными и стратегически проводились плечом к плечу. Большие виды на успех, быть может, обещало наступление, сходящееся в одну точку против обоих флангов выступа фронта – севернее Альберт и прямо к югу от Мондидье. Но для первой атаки препятствие представлял собой изрезанный окопами пояс старого поля сражения Соммы, а последующие события не оправдывают того мнения, что другая армия смогла бы одержать такой же успех, как это удалось сделать 4-й армии, наступавшей южнее Соммы.

Расширением первоначального проекта операции обязаны Фошу. Он указал 5 августа, что, если первоначальная атака увенчается успехом, ее следует продолжать, развивая натиск в юго-восточном направлении к Хаму. Если бы атака против южного фланга выступа фронта была начата армиями Гумберта и Манжена 10 и 17 августа, то они могли бы совпасть с атакой британцев и привести к большим результатам. Как было на деле, тесное взаимодействие армии Дебенея, немедленно же присоединившейся к атаке британцев, мало помогло, чтобы компенсировать неминуемые невыгоды, связанные со срывом скрытности операции. Поскольку армия не имела танков, она не могла обойтись без предварительной артиллерийской подготовки, а подготовка эта не могла начаться (если не хотели лишиться внезапности) раньше выступления британцев.

Но вряд ли и более значительный материальный успех мог бы увеличить моральное впечатление, произведенное 8 августа на германское командование. И впечатление это произошло от потрясения, вызванного внезапностью, быть может, наиболее полной за все время войны. Вопрос, как была достигнута эта внезапность, составляет предмет изучения для будущих полководцев; как все признанные в военной истории мастерские примеры способов выведения противника в моральном отношении из равновесия, это было искусным сочетанием многих факторов, ведущих к обману.

Основное в данном случае заключалось во внезапном пуске в атаку целого роя танков (456 штук), взамен всякой предварительной артиллерийской бомбардировки. Этот метод, испробованный под Камбрэ в предыдущем ноябре, был повторен французами 18 июля.

В данной операции 8 августа метод этот был усилен целым рядом разнообразных затей. Добивались тайны, устраивая предварительные совещания всегда в различных местах, маскируя проводимую разведку и поставив в известность участников операции о намеченной атаке в самый последний момент, допускающий своевременность их изготовки. Командиры дивизий до 31 июля ничего не знали о готовившейся атаке, а частям было сообщено о ней лишь за 36 часов до их выступления. Операцию скрывали даже от военного министерства в Лондоне. На заседании в августе мистер Юдж, австралийский премьер, держал речь, горячо отстаивая требование, чтобы австралийцы были сняты с фронта, когда в это время пришла телеграмма, сообщавшая никем не подозреваемые вести, что австралийцы действуют совершенно на другом участке фронта.

В это же утро 8 августа один из генералов соседней армии случайно заехал по пути домой в отпуск в штаб Раулинсона и в разговоре недоуменно спросил, почему слышна такая сильная орудийная перестрелка на фронте.

Обмана добивались, проводя все передвижения ночью, причем самолеты охраняли район этих передвижений, исключая всякую возможность наблюдения противника. Работы на тыловых британских укреплениях продолжались вплоть до последнего вечера. Время и скорость стрельбы артиллерии регулировались так, чтобы по мере установки на скрытых позициях все большего и большего количества орудий противник не смог бы заметить явного увеличения артиллерийского огня по сравнению с нормальной ежедневно подаваемой его порцией.

Прибегая к таким приемам, удалось за время с 1 по 8 августа почти удвоить силы 4-й армии, подбросив незаметно для противника в район предполагаемого удара 6 свежих пехотных дивизий, 2 кавалерийских, 9 танковых батальонов и 1000 новых орудий. Это потребовало 290 специальных поездов (60 – для огнеприпасов, остальные – для войск), налицо же были только две железнодорожные колеи.

8 августа к «X» часам (4 часа 20 минут утра) силы 4-й армии были доведены до 13 пехотных и 2 кавалерийских дивизий, 17 эскадрилий, 10 батальонов тяжелых танков, 2 батальонов танков «Уиппет» (всего 360 тяжелых машин и 96 танков «Уиппет»[55]) и более 2000 орудий и гаубиц, в том числе 672 тяжелых орудия. Две трети тяжелой артиллерии было предназначено для контрбатарейной стрельбы, и она действительно парализовала артиллерию противника.

Отвлечение внимания противника также является одной из основных составных частей внезапности. В данном случае такую роль сыграло введение в дело канадского корпуса. Противник считал этот корпус штурмовым соединением, и появление его на каком-либо участке фронта расценивал как предвестник грядущей атаки. В данное время канадский корпус был близ Арраса, но умело отобранная часть его – 2 батальона, 2 перевязочных пункта и радиостанция – была отправлена на север, к Кеммелю во Фландрию. В этом районе пытались создать у противника видимость возможной атаки и другими признаками, сооружая добавочные аэродромы и устанавливая новые радиостанции, преимущественно кавалерийских частей. Между тем основное ядро канадского корпуса втихомолку было переброшено вниз к Сомме, где среди британских войск распускались многочисленные ложные слухи, чтобы оправдать здесь появление этого корпуса.

Расположение 4-й армии было таким, что главный удар предполагалось развить южнее Соммы: канадским корпусом (Кюрри) справа, а австралийским корпусом (Монаш) – слева, близ реки. Одновременно III корпус (Вютлер) должен был наступать севернее реки, чтобы прикрыть фланг обоих корпусов главного удара. Но канадцы заняли линию фронта только за несколько часов до начала штурма, а австралийцы между тем растянули свой фронт даже южнее дороги Амьен—Ройэ, сменив здесь французов и создав у германцев обманчивое чувство безопасности. Действительно, какой противник мог ожидать атаки, когда войска, стоящие перед ним, занимают оборонительное положение, причем фронт их слабо занят?!

Весь фронт атаки занимал около 14 миль. На германской стороне здесь стояло около 6 неполноценных дивизий (в среднем не более 3000 штыков в каждой) 2-й армии генерала Марвица. Численная слабость этих дивизий увеличивалась еще слабостью их оборонительных сооружений. В грубо оборудованной передовой линии германцев не было даже обычных глубоких блиндажей и убежищ, которые способствуют поддержанию морального духа войск, пока не пробил для них час испытаний.

За пять дней до атаки противник во время поиска захватил сторожевой пост австралийцев, а три дня спустя местной атакой несколько прощупал фронт III корпуса, взяв 200 пленных. Но данные, которые противник при этом получил, еще больше ввели его в заблуждение.

Таким образом, за час до рассвета 8 августа, когда вперед поплыли британские танки и когда одновременно двинулся вперед огневой вал, а за ним сразу же пошла пехота, удар этот привел к предельной внезапности. Атаковавшие, прикрытые густым, стелившимся по земле туманом, обрушились на противника, который ничего не сделал, чтобы фортификационными работами укрепить свои позиции.

Канадцы и австралийцы – превосходные ударные части – мощной неудержимой волной прокатились по передовым дивизиям противника. Только севернее Соммы, где танков было мало, произошла небольшая заминка. Чтобы увеличить наступательный порыв, все резервы выступили также в 10 часов, подражая примеру германцев 21 марта. Вскоре и бронемашины ринулись по дорогам, чтобы вызвать смятение в тылу германского фронта. Им даже удалось обстрелять штаб одного из корпусов противника, мирно завтракавшего в Пройарте.

Конечная цель, поставленная для этого дня наступления (в 6–8 милях от исходной позиции), была достигнута на всем фронте, за исключением крайних точек правого и левого флангов. Но на следующий день наступление развивалось уже медленнее и какими-то судорожными толчками. После этого атака выдохлась так же быстро, как и вспыхнула.

В чем причина такого странного контраста? Почему этот изумительный прорыв не дополнился драматическим для противника финалом? Частично это случилось, видимо, потому, что наступление к этому времени докатилось до старого поля сражения Соммы 1916 года – пустыни, изрытой снарядами, опутанной ржавой проволокой и брошенными окопами. Она являлась тормозом для движений, притока подкреплений и подвоза снабжения. Полезно к случаю вспомнить, что задача под держания равномерного темпа наступления ни разу не была удачно разрешена в мировой войне. Опять-таки первоначальный фронт атаки не был широк, и знаменательно, что почти все успешные наступления мировой войны развивались по одной пропорции, казавшейся законом: глубина прорыва в среднем равняется половине протяжения фронта атаки.

Следующей причиной затухания наступления явилась, как и у Камбрэ, нехватка резервов. Местные резервы 4-й армии были вовремя введены в бой, но, когда в пламя боя уже втянулись 13 дивизий этой армии, все, что оставалось, представляло собой только 3 дивизии. Они и были Хейгом здесь сосредоточены.

Германцы же сумели к 11 августа свои первоначальные 6 дивизий довести до 18 резервных дивизий – на 10 дивизий больше, чем это имели в виду союзники.

Еще одна причина задержки лежит в самой форме, в которой проводилась атака. Она была чисто фронтальной; поэтому, чем сильнее противник отбрасывался назад, тем больше укреплялось его сопротивление. Это всегда является недостатком фронтального удара, если только не удастся быстро протолкнуть часть наступающих войск и пустить их по тылам противника. Коннице, как всегда, было поставлено задание – развить успех. На этот раз она сослужила полезную службу, захватывая и удерживая некоторые селения, пока не подходила пехота. Но помощь эта была каплей в море, по сравнению с истинной ролью конницы в войнах прошлого.

Большие результаты могли бы быть достигнуты, если бы 96 танков «Уиппет» не были привязаны к коннице, а использовались самостоятельно. Они могли бы быстро пройти в брешь, созданную прорывом, и мощно и сосредоточенно ударить в юго-восточном направлении по тылам германской армии, обращенной против французов. Так это и намечалось танковым корпусом.

Но с широкой стратегической точки зрения в приостановке наступления на этот раз, помимо нехватки резервов, сыграла роль и определенная оперативная целесообразность. 10 августа Хейг посетил фронт наступления и непосредственно ознакомился с обстановкой. После этого, когда Фош настаивал на продолжении фронтального натиска 4-й армии, Хейг возражал, считая это бесцельной тратой жизней. В письме от 14 августа он писал Фошу, что им приостановлены дальнейшие атаки, намеченные на следующий день, и что он подготавливает переход в наступление 3-й армии севернее Альберт. Фош протестовал против связанной с этим задержки, но на совещании с Саркюсом, состоявшемся на следующий день, Хейг упорно отстаивал свою точку зрения и добился своего.

В результате 3-я армия перешла в наступление 21 августа; 1-я армия (несколько севернее) – 28 августа, а 4-я армия, воспользовавшись отвлечением внимания противника, возобновила тогда свое наступление. Австралийцы 31 августа овладели населенными пунктами Монт-Сен-Кент и Перонн и тем самым преградили противнику доступ к верхнему течению реки Соммы.

Эти операции выражали новую стратегию последовательных атак по различным, но тесно связанным друг с другом пунктам, причем каждая атака, как только первоначальный порыв атаки выдыхался, обрывалась и переходила к новому удару в другой точке.

Несправедливо было бы вторить некоторым британским военным историкам, отстаивая во что бы то ни стало, что Хейг является инициатором этой стратегии. Стратегию эту вполне отчетливо можно проследить в последовательных атаках, проводившихся южнее французами еще раньше, а именно: левым флангом армии Дебеней – 8 августа; правым флангом этой армии – 9 августа; армией Гюмберта – 10 августа и армией Манжена – 21 августа.

Но Хейг как будто первый оценил значение этой стратегии для экономии сил. В то время как Фош всецело был пропитан стремлением только продолжать натиск, Хейг старался наседать на противника, возможно меньше расходуя людской материал.

Добыча 4-й армии, выразившаяся за дни 8–12 августа в 21 000 пленных, обошлась ей лишь в 20 000 жизней!

Успеху этой новой стратегии значительно помогли внезапность 8 августа и влияние ее на германское командование. Инстинктивный ответ германцев на потрясение выразился в стягивании к месту удара всех своих подкреплений. Этим они истощили свои резервные фонды и привели их в состояние почти полного банкротства. Резервы армейской группы принца Рупрехта, удерживавшей фронт от моря до района реки Соммы, упали к 16 августа с 36 до 9 дивизий. Решение, самостоятельно принятое Рупрехтом, много помогло приостановке наступления британцев. Он предупредил откат армий, как это в минуты первой паники собирались сделать командующие армиями, отдав приказы об отходе войск за верхнее течение реки Соммы.

Но это же самое решение впоследствии обошлось германцам, может быть, слишком дорого.

В общем, основное значение 8 августа заключается в том, что германское командование на всех ступенях было ударом союзников выведено из равновесия: оно или теряло способность соображать, либо действовать. Нередко случалось и то, и другое.

История 1914–1918 годов повторяет опыт всей истории: за исключением действий против выбившегося из сил или уже деморализованного противника решающий успех в бою может быть достигнут только внезапностью. Последняя же должна слагаться из многих искусно и хитро подобранных элементов.