КалейдоскопЪ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Начало 1917 года в Ялте. - Открытие Военного дома и телеграмма Его Величества. - Экстренный вызов меня в Петроград. - Приезд в Петроград 20-го февраля. - Настроение в Петрограде. - Вторник 21 февраля. - У генерала Д. Н. Дубенского. - Беседа с сенатором X. - Свидание с Дворцовым комендантом. Разговор ген. Воейкова с министром Протопоповым. - Взгляд Протопопова на отъезд Государя в Ставку. - Обед у генерала Секретева, оптимизм петербуржцев. - Тревожное размышление о советчиках Государя. - Среда 22 февраля после отъезда Государя в Ставку. - На чае с членом Гос. Думы. - Общественное мнение об Их Величествах. - Упадок престижа.

Тот последний год Царского режима начался для меня в Ялте беспокойно. Была какая-то необъяснимая, безотчетная тревога. В день Нового Года, по моей инициативе, мы все, кто хотел поздравить друг друга, собрались с дамами в городском Собрании часа в 3 дня. Новый портрет Государя Императора в форме Гродненского гусарского полка, в рост, отлично исполненный, по моему заказу, служившим в том полку, Ковако, смотрел на нас добрыми глазами, отлично удавшимися художнику-любителю. Для многих это была новость видеть портрет Его Величества в Собрании. Его рассматривали с любопытством, говорили комплименты художнику. Мы поздравили друг друга, целовали дамам ручки, высказывали всяческие хорошие пожелания, не подозревая, что произойдет со всеми нами ровно через два месяца.

Говорили о Щегловитове и князе Голицыне, премьере, о котором узнали впервые. У меня спрашивали про него, считая, что я должен знать больше других.

В январе я получил несколько писем из Петрограда, в которых друзья, по-разному, предупреждали меня о вероятном назначении меня в Петроград. С другой стороны, тоже по-разному, сообщали о готовящихся чрезвычайных событиях. В письме из Гатчины один из моих младших бывших подчиненных, сообщал мне, что в Гатчине, где жил Вел. Кн. Михаил Александрович, много говорят о том, что на престоле скоро будет Цесаревич Алексей Николаевич, а Великий Князь будет Регентом. Письмо пришло с обыкновенной почтой и я был тем более удивлен, что в нем были подробности "неприемлемые". И я тем более удивлялся, что в Императорской резиденции так просто говорят о предстоящей перемене Монарха.

Тем энергичнее подгонял я работы по оборудованию "Военного дома" для раненых офицеров, который хотел связать с именем Государя Императора. Наконец, Дом был закончен. Он включал номера для обер-офицеров, столовую, биллиардную, карточную комнаты. Отслужили молебен, на который я пригласил представителей всех сословий. Освятили все помещения. Картина художника Аитова: "Яхта Штандарт подходит к Ялте" символически связывала нас с Царской семьей. Я отправил телеграмму Его Величеству от всех нас, участвовавших в открытии Дома, нарочито подчеркнув общность работы местного общества.

Я был счастлив получить 25 января в ответ следующую телеграмму Его Величества: "Ялта. ГРАДОНАЧАЛЬНИКУ. Очень обрадован известием об открытии военного дома для наших раненых героев и благодарю всех присутствовавших на торжестве за их молитвы и выраженные чувства преданности. НИКОЛАЙ."

Телеграмму воспроизвели в местных газетах. Она произвела отличное впечатление.

Время бежало и, вдруг, 16 февраля я получил телеграмму от министра Протопопова прибыть немедленно в Петроград. Сдав спешно все казенные деньги, денежные книги, разные документы коменданту полковнику Ровнякову, я, почему-то, запечатал всё это в один большой пакет предварительно, чего обычно не делается, опять-таки, как будто, что-то безотчетно предчувствуя. Мы составили о сдаче протокол и оба подписали его. Каждый взял экземпляр протокола.

На другой же день я выехал на Север, взяв с собою, на всякий случай, целый ряд дел, по которым нужно было добиться благоприятных разрешений по благоустройству нашего южного берега Крыма.

Мне рисовалось, что с помощью Их Величеств я проведу все эти вопросы быстро и с пользою для Края. Ялтинская Дума снабдила меня всеми нужными документами и в том числе очень красивыми акварелями, на которых была изображена Ялта современная и Ялта в будущем.

Алушта, Алупка, Гурзуф также нагрузили меня своими ходатайствами к центральной власти. Я ехал ходатаем от нашей Ривьеры, не зная, для чего меня вызывают.

***

20 февраля я приехал в Петроград. Мой заместитель по должности в Царском Селе предложил мне остановиться в Петрограде на моей бывшей казенной квартире, Фонтанка No 54, недалеко от Невского, чем я, конечно, и воспользовался с большим удовольствием. Приятно было очутиться в своей старой уютной квартире, где было так много пережито, хотя и тревожного, но хорошего. Тут были и дворцовый и городской телефоны. Я протелефонировал в Царское, дабы доложили Дворцовому коменданту о моем приезде. Я поблагодарил генерала Воейкова за разрешение остановиться в их казенной квартире. Генерал поздравил меня с приездом и обещал протелефонировать, когда и где мы можем свидеться, так как он очень занят приготовлением к отъезду в Ставку. Из его слов я понял, что вызван я по повелению Его Величества и только.

Я начал мои деловые и личные визиты. Побывал в Департаменте общих дел. Бывший одесский градоначальник, милейший и симпатичный Сосновский, которого иначе и не звали как Ванечка, с которым так много приходилось встречаться и работать в Одессе, встретил меня так важно по-петербургски, что, выходя из его роскошного кабинета, я подумал, смеясь: ну, как меняет человека сразу министерский климат...

Я записался на прием к министру. Начальник первого Отделения, всё и вся личного состава, очаровательный H. H. Боборыкин встретил радушно, обаятельно любезно, но ничего о причине моего вызова не сообщил. То был отличный столичный чиновник, умный и притом большой философ.

В министерстве шла обычная спокойная работа и я условился, когда и как начнем рассматривать некоторые, касающиеся Края вопросы.

В Департаменте Полиции, где внушительно сидели когда-то такие господа, как умный Зволянский, ловкий Трусевич и всезнающий Белецкий, к которым губернаторы входили с некоторым трепетом, хотя и не были, в сущности, им подчинены, меня встретил беспомощный, жалкий Васильев, встретил сухо подозрительно. Он находил, что всё идет хорошо, в столице полный порядок, министр очаровательный человек и работать с ним одно удовольствие. О причине моего вызова он ничего не знал.

Повидав кое-кого из Охранного Отделения понял, что они смотрели на положение дел - безнадежно. Надвигается катастрофа, а министр видимо не понимает обстановки и должные меры не принимаются. Будет беда. Убийство Распутина положило начало какому-то хаосу, какой-то анархии. Все ждут какого-то переворота. Кто его сделает, где, как, когда - никто ничего не знает. А все говорят и все ждут.

Попав же на квартиру одного приятеля, серьезного информатора, знающего всё и вся, соприкасающегося и с политическими общественными кругами, и с прессой и миром охраны, получил как бы синтез об общем натиске на правительство, на Верховную Власть. Царицу ненавидят, Государя больше не хотят.

За пять месяцев моего отсутствия как бы всё переродилось. Об уходе Государя говорили как бы о смене неугодного министра. О том, что скоро убьют Царицу и Вырубову говорили так же просто, как о какой-то госпитальной операции. Называли офицеров, которые, якобы, готовы на выступление, называли некоторые полки, говорили о заговоре Великих Князей, чуть не все называли В. К. Михаила Александровича будущим Регентом.

Я был поражен несоответствием спокойного настроения нашего министерства Внутренних Дел и настроения общественных кругов.

***

21 число принесло мне ряд самых разнообразных впечатлений, дополнивших мою ориентировку о настроениях в столице. Утром мне протелефонировал Дворцовый Комендант, прося приехать к нему в 7 часов вечера на его Петроградскую квартиру. Пожалуйста запросто - предупредил он. - "Мы завтра уезжаем". Я понял.

Сговорившись по телефону, я сейчас же после того поехал к генералу Д. Н. Дубенскому. Выше я много говорил о нем. Он был как бы историографом при поездках Его Величества во время войны. Встретились по-дружески, обнялись, расцеловались. Вспомнили наши совместные путешествия в Царском поезде. Димитрий Николаевич был растроган. Настроен он был крайне пессимистически. На 22-ое назначен отъезд Государя в Ставку, а в городе неспокойно. Что-то, подготовляется. В гвардейских полках недовольство на Государя. Почему - трудно сказать. Царицу все бранят... и генерал махнул с горечью рукой. Я знал, что у него два сына в гвардии. Один дружил с В. К. Дмитрием Павловичем. Его слова меня очень заинтересовали. Мы разговорились.

Вот как записал нашу беседу Дмитрий Николаевич, напечатав ее позже в "Русской Летописи". (Книга III, Париж. 1922).-,,21 февраля часов в 10 утра, ко мне на квартиру приехал генерал А. И. Спиридович, в то время Ялтинский Градоначальник. До сентября 1916 г. он был начальником Секретной охраны Государя, состоя в этой должности десять лет. Спиридович всегда неотлучно охранял Государя в Царском, Петрограде и во всех поездках, а во время войны находился в Царской Ставке.

Охрана Царя поставлена была у генерала Спиридовича серьезно... он все знал, все видел... А. И. Спиридович изучил дело сыска и охраны во всех подробностях и, мало того, изучил революционное движение в России за последние 30-40 лет, начиная с семидесятых годов.

Об этом им написана очень содержательная книга... Имена Л. Бронштейна, Ленина, Луначарского и других, программа большевиков - известны были Спиридовичу давно, когда еще все плохо разбирались в значении этих лиц и осуществимости их идеалов... Несомненно было большой ошибкой со стороны Дворцового Коменданта ген. Воейкова, что он не удержал у себя такого выдающегося знатока революционного движения в России и Спиридович, находившийся у него в прямом подчинении, в дни уже назревающей у нас смуты, ушел на тихий пост Ялтинского Градоначальника во время войны, когда Царская Семья даже не жила в Крыму.

"А. И. Спиридович только что приехал из Ялты. Он был возбужден и горячо начал передавать свои впечатления о современных событиях. Он то вставал и ходил по комнате, то садился.

- "Вы все здесь мало знаете, что готовится в Петербурге, Москве, России. Вы здесь живете как за стеной. Возбуждение повсюду в обществе огромное. Все это направлено против Царского Села. Ненависть к Александре Федоровне, Вырубовой, Протопопову - огромная. Вы знаете - что говорят об убийстве Вырубовой и даже Императрицы. В провинции ничего не делается, чтобы успокоить общество, поднять престиж Государя и Его Семьи. А это можно сделать, если приняться за дело горячо и умно. Я у себя уже начал кое-что делать в этом отношении. Я нарочно приехал сюда, чтобы все это передать кому следует и, прежде всего Дворцовому Коменданту, но я боюсь, что к моим словам отнесутся равнодушно и не примут необходимых мер". В таком роде шла его речь о надвигавшихся событиях. Видимо А. И. тревожился за будущее и стремился помочь, поправить создавшееся положение.

"Спиридович понимал опасность надвигающейся революции. Он знал революционных деятелей.

"Беседа с А. И. Спиридовичем оставила на меня сильное впечатление. Я знал, что лучше А. И. никто не может оценить действительную опасность надвигающегося революционного движения и ужаснулся той картине, которую он мне нарисовал"....

Так записал в своем дневнике нашу беседу генерал Дубенский, прибавив еще много лесного про мою бывшую Охранную Агентуру.

Мы оба с ним волновались. Дмитрий Николаевич жаловался, что из близких к Государю лиц свиты никто не понимает всего ужаса создавшегося положения. Что один адмирал Нилов смотрит на дело верно, но его не любит Царица, да и смотрят на него прежде всего, как на любителя сода-виски и только.

- Министра Двора нет. Граф - дряхл. Это руина, - чеканил Дмитрий Николаевич. - "На его честные слова просто не обращают внимания... Дворком, но вы сами знаете лучше меня чего он стоит. И вот в такой момент около Государя нет никого, кто бы АВТОРИТЕТНО сказал Государю всю горькую правду... Нет, нет и нет... Протопопов все и вся, а он сумасшедший... И это в такое-то время, в такое то время..." И Дмитрий Николаевич грустно покачал головой и заходил по комнате вразвалку, засунув руки за кожаный пояс своей защитной рубахи.

И жизненный опыт Дубенского, его почтенные года, и долголетняя его журнальная и издательская работа, и знание военных кругов и Петрограда вообще - все это увеличивало ценность его суждений.

Дубенский был большой патриот и если иногда брюзжал по-стариковски и говорил не совсем ладные вещи (на то он журналист) все это искупалось его преданностью Царю и любовью к родине. Вот у кого девиз: "За Веру, Царя и Отечество" был не только красивыми словами, но и делом.

Мы расстались, крепко расцеловавшись, надеясь встретиться после его возвращения из Ставки.

***

Ко мне заехал один из сенаторов, бывший губернатор, с которым мы согласно работали в одном из городов при поездке Государя в 1913 году. Человек не глупый, опытный, ловкий. Он рассказал поразительные вещи о легкомыслии и о полном незнании своего дела Протопоповым. Он просил при случае сказать Дворцовому Коменданту, что он весь в полном распоряжении Его Величества и желал бы еще послужить активно. Сенатор не находил ничего угрожающего в настоящем положении и смотрел на будущее совершенно спокойно. Я обещал исполнить данное мне поручение в точности. Признаться, такое желание получить пост Министра Внутренних Дел (я так понял мысль сенатора) в настоящий момент меня весьма удивило. И своими смелостью и оптимизмом, с которыми сенатор смотрел на всё происходящее. Неужели же, думалось мне, в Петрограде много таких сановников-оптимистов. Неужели правы именно они.

Но, заглянув в здание Департамента Общих Дел справиться о приеме у министра, я нашел, то же самое спокойствие. Оказалось, что приема мне еще не назначено. Что за странность, думалось, вызвали срочно, а приема нет. Ну что же, подождем. А кругом шла тихая, спокойная, по-видимому, работа.

***

В 7 часов вечера, в мундире при всех орденах и в ленте, я входил к Дворцовому Коменданту, в его казенную квартиру на Мойке. Генерал хлопотал, устанавливая что-то в большой белой комнате. Он любил белую окраску комнат с красными шелковыми занавесами. Целый полк всяческих сапог был выстроен около одной стены.

Как всегда самоуверенный, полный здоровья и энергии, генерал встретил меня более чем радушно и любезно, и попросту. Он только что приехал из Царского и собирался на обед к тестю, графу Фредериксу. Обменявшись личными фразами, разговорились о текущем моменте. Я излил всё накопившееся на душе, также откровенно, как привык говорить ему правду, когда был ему подчинен.

Наконец, я высказал удивление, что Государь уезжает в такой тревожный момент и передал все слухи, как все чего-то беспокоятся и ждут чего-то нехорошего. Делая свое дело, генерал слушал меня внимательно, иногда взглядывал на меня и, наконец, остановился и начал очень серьезным тоном: "Александр Иванович, Вы за вашу долголетнюю службу в охране Государя знаете, что Дворцовый Комендант живет информацией Министра Внутренних Дел.

Дворцовый Комендант политики не делает. Это не его дело. Моя обязанность охрана Государя. Хотите, я сейчас протелефонирую Протопопову и вы сами услышите его мнение о текущем моменте. И не ожидая моего ответа, генерал взял быстро телефонную трубку, вызвал Протопопова и передал мне вторую трубку для слушания, начал разговор. Генерал спросил Протопопова о положении дел в столице и его мнение о возможности отъезда Государя в Ставку. Разговор происходил по дворцовому проводу. Протопопов отвечал весело. Он уверял, что в столице полный порядок и полное спокойствие, что никаких беспорядков или осложнений не предвидится. Что Его Величество может уезжать совершенно спокойно. Что уже если что и намечалось бы нехорошего, то, во всяком случае, он, Дворцовый Комендант, будет предупрежден об этом первым.

Протопопов, как говорится, рассыпался в телефон и видно было, что он очень заискивал в генерале, что меня не удивило.

Генерал слушал министра с улыбкой и, глядя на меня, поднимал иногда брови, как бы говоря - "Слышите, я вам говорил".

Условившись затем с Протопоповым где он подсядет в Императорский поезд, если Государю угодно будет принять его с докладом, генерал распрощался с Протопоповым. Трубка повешена. Вопрос исчерпан. Мы стали говорить о Ялте. В общих чертах я рассказал ему о своих предположениях, планах. Я передал акварели, дабы их показать Их Величествам. Широкий по размаху во всех делах, генерал отнесся очень сочувственно к моим проектам. Генерал сказал мне, что о причине вызова меня я узнаю от Его Величества. А о том, когда и где Государю будет угодно меня принять, генерал завтра утром спросит Его Величество и утром же протелефонирует мне.

Мы расстались. А на следующее утро генерал Воейков протелефонировал мне из Царского Села следующее. По его докладу Государю о моем приезде, Его Величество повелел, дабы я оставался в Петрограде до возвращения Государя из Ставки, после чего Государь и примет меня. Переданные мною генералу документы пересланы мне на квартиру.

***

После интересной беседы с Дворцовым Комендантом я отправился на обед к генералу П. И. Секретеву. В отдельном кабинете у Пивато собрались: лейб-хирург С. П. Федоров, его брат - Николай Петрович, сенатор Трегубов и С. П. Белецкий. С. П. Федоров уезжает завтра с Государем. Сенатор Трегубов назначался на какую-то политическую должность в Ставке. Белецкому что-то предстояло получить очень важное. Предприимчивый, молодой генерал, Петр Иванович, почему-то решил нас объединить за этим обедом.

Все, очевидно, знали в чём дело, кроме меня, провинциала. В начавшихся разговорах вскоре выяснилось, что Белецкий получит назначение на пост генерала Батюшина по заведыванию и контр-разведкою, и борьбой со спекуляцией, и еще с чем-то очень важным. Видно было, что Белецкий вновь забирал ход. Около Протопопова, с уходом Курлова, было пустое место. Конкуренция исчезла. На женской половине дворца фонды Белецкого стояли высоко. Его недолюбливали как человека, но верили в его деловитость и всезнание. Когда-то А. А. Вырубова была в восторге от него.

Если бы был он - Распутина бы не убили. Так думали. Он умел охранять. Вино развязало языки. В уютном кабинете все были веселы и довольны. Петр Иванович подсмеивался над думцами-революционерами. Они что-то говорят. У них даже списки составлены кого они будут арестовывать.

- "Все мы, дорогой Александр Иванович, все мы записаны на этот списочек. Записаны и вы там, хотя вы и Ялтинский Градоначальник. Там есть у них такой господин Некрасов. Вот он всех нас и зарегистрировал. Всех, всех голубчиков... Но ведь и мы не дураки, - потирал руки Петр Иванович. - Мы тоже не дураки. Мы как выкатим наши грузовички, да как поставим на них пулеметики, так все сразу и будет прикончено..."

И генерал заразительно смеялся, подливая в бокалы вина, как любезный хозяин. Смеялся и всезнающи С. П. Белецкий, ухмылялся попыхивая сигарой лейб-хирург... Все как будто верили во всемогущество частей Петра Ивановича (он ведал всеми автомобильными частями в Петрограде и всей поставкой автомобилей на армию). Все были спокойны. У всех были планы на будущее.

Я дал свое меню, прося у всех автографы на память. Все дали красивые подписи. То было 21 февраля 1917 г. Храню это меню и по сей день в своем архиве в 1948 году. Мы расстались дружески.

Долго я не мог заснуть в ту ночь, перебирая впечатления Петроградского дня. Странным и непонятным казалось сопоставление всего того, что говорили Дубенский, Воейков, Протопопов, Секретев, оптимист сенатор и многие другие. Кто прав из них, кто ошибается. Ведь все они живут в одном и том же Петрограде, окружены одной и той же политической атмосферой... И мысль уносилась в Царское Село, к Государю.

Три человека около Государя могли видеть Его Величество по службе ежедневно, как бы запросто: Министр Двора, Дворцовый Комендант и Начальник Военно-Походной Канцелярии. И когда эти должностные лица были серьезные люди и действительно отвечали своим местам, они оказывали помощь Государю в трудные моменты и могли влиять на некоторые решения Его Величества.

Когда эти должности занимались такими людьми как Министр Двора Граф Воронцов, Дворцовые Коменданты - Гессе, Трепов, Дедюлин, Начальник Военно-Походной Канцелярии князь Орлов (до 1908 г.), каждый министр, бывавший с докладом у Государя, знал с кем мог поделиться Государь мыслью об услышанном, у кого мог потребовать справку и министрам приходилось быть осторожными.

До войны же 1914 г. еще был в живых серьезный друг Государя, умудренный опытом и годами, известный князь Мещерский, большого ума патриот, человек богатый и независимый. С ним Государь вел большие политические беседы, вел интересную переписку по государственным вопросам. Перед войной Государь называл его своим "старым другом".

Князь мог иногда оказать влияние на Государя и это знали министры и этого тоже побаивались и на это тоже оглядывались.

Но все это было и прошло. Что же окружало Государя в предреволюционный момент. Кто были эти три лица, которых Государь мог видеть каждый день и обратиться к ним за любой справкой: выживший из ума, в буквальном смысле, от старости Министр двора, политически наивный Дворцовый Комендант и лишенный минимального престижа Нач. В. П. Канцелярии. В общем, пустое место.

Единственным человеком, с которым Государь мог поговорить, посоветоваться, помимо министров, была Его супруга.

А Она, Императрица Александра Федоровна, так безумно любившая Россию, была и нервно и психически больной женщиной, совершенно не понимавшей Россию, получившую в 1905 году конституцию, правда куцую, но всё-таки конституцию, которую не желала признавать Императрица.

***

В среду, 22 февраля, в 2 ч. дня Государь уехал из Ц. Села в Ставку.

В 5 часов я приехал на чай к одному моему приятелю с большими политическими связями. Чай был сервирован по-модному, в гостиной. Уютно пылал камин. Там уже сидел некий член Гос. Думы из правых. Камергер, предводитель дворянства, боевой монархист, любивший Государя, поддерживавший правительство, но часто делавший гафы. Сразу же заговорили об отъезде Государя. Думец высказал беспокойство и удивление отъезду в переживаемый момент. Разговорились. Подстрекаемый моими вопросами думец разволновался. - Идем к развязке, - говорил он, - все порицают Государя. Люди, носящие придворные мундиры, призывают к революции...

Правительства нет. Голицын красивая руина. Протопопов - паяц. Его все презирают, понимаете ли вы - презирают. Ведь, в Думе нам всем хорошо известно его ничтожество, его политическое убожество. Все уверены, что он задумал добиться сепаратного мира. Все верят, что этого хочет Императрица. Верят и за это Ее ненавидят. Ненавидят как сторонницу Германии. Я лично знаю, что это вздор, неправда, клевета, я-то этому не верю, а все верят! Чем проще член Думы по своему социальному положению, тем он больше в это верит. Бывший министр иностранных дел Сазонов, которого мы все уважали, заверял нас, что это неправда, но все было напрасно. Все, раз навсегда, решили и поверили что Она "немка" и стоит за Германию. Кто пустил эту клевету, не знаю. Но ей верят. С Царицы антипатия переносится на Государя. Его перестали любить. Его уже НЕ ЛЮБЯТ.

Не любят за то, что в свое время не прогнал Распутина, за то, что не заступился за свою жену, когда ее задели с трибуны Думы, за то, что позволяет вмешиваться жене в дела государственные. Не любят, наконец, за то, что благоволит к Протопопову: ведь, правда трудно же понять как Он - Государь, умный человек, проправивший Россией двадцать лет, не понимает этого пустозвона, блефиста, болоболку, над которым смеется вся Гос. Дума. Не любят за непонимание текущего момента. И все хотят Его ухода... хотят перемены....

А то, что Государь хороший, верующий, религиозный человек, дивный отец и примерный семьянин - это никого не интересует. Все хотят другого монарха... И если что случится, вы увидите, что Государя никто не поддержит, за него никто не вступится....

Таковы были речи Думского депутата. Около семи часов он стал торопиться на обед к графине X.

- "Мы теперь в большой моде, - шутил депутат, целуя дамам ручки - наша аристократия теперь за нами ухаживает, нас приглашают, расспрашивают, к нам прислушиваются..." Думец ушел.

- "Слышали, - обратился ко мне, проводивши гостя, хозяин, - смею Вас заверить, что это мнение не только Прогрессивного Блока, но и всех общественных кругов Петрограда, всей интеллигенции". Я стал прощаться. Поехал домой. Тяжело было на душе.

Что-то надтреснуло в толще нашего правящего класса. Престиж Государя и Его супруги, видимо, был окончательно подорван. Распутиным началось, войною кончилось.

Встав, как главковерх, в ряд лиц высшего командования, Государь, сделался для общества, для толпы человеком, которого можно было критиковать и его критиковали. С главковерха критика перенеслась и на Монарха. О том, что Государя начнут критиковать, Его предупреждал мудрый граф Воронцов-Дашков, когда Государь обратился к нему за советом относительно принятия верховного командования.

Царица же, начав ухаживать за больными и ранеными, начав обмывать ноги солдатам, утратила в их глазах царственность, снизошла на степень простой "сестрицы", а то и просто госпитальной прислужницы. Всё опростилось, снизилось, а при клевете и опошлилось. То была большая ошибка. Русский Царь должен был оставаться таким, как Пушкин изобразил его в своем послании к Императору Николаю Первому. Императрице же "больше шла горностаевая мантия, чем платье сестры милосердия", - что не раз высказывала Царице умная госпожа Лохтина...

Но Их Величества, забывая жестокую реальность, желали жить по-евангельски.