КалейдоскопЪ

Начало

Первый в истории дипломатический договор подписывался перед кинокамерами в белорусском городе Брест-Литовске 9 февраля 1918 года.

Трудно вообразить более сюрреалистические международные переговоры о мире. С одной стороны, за столом сидела делегация Германии и ее союзников: европейские аристократы в смокингах откинулись в креслах с надменно-снисходительным видом, зять австрийского императора принц Леопольд Баварский в мундире фельдмаршала, турецкий паша и болгарский полковник. Другая делегация представляла новое государство, вскоре названное Российской Советской Федеративной Социалистической Республикой. Кто входил в нее? Евреи-интеллектуалы. Мадам Биценко, недавно выпущенная из тюрьмы, куда она попала за убийство генерал-губернатора[1]. «Делегат от крестьянства», подобранный в последний момент на улице российской столицы «для мебели» (по обыкновению он был пьян). Адмирал и несколько штабных офицеров, выходцев из старого режима, знавших, как заканчивать войну и выводить войска с фронта (один из них обладал чувством черного юмора и вел дневник). Все они с удовольствием позировали перед объективами. Наконец, наступил мир. Первая мировая война длилась уже почти четыре года. Она погубила миллионы жизней и разрушила европейскую цивилизацию, являвшую собой до 1914 года, когда разразилась военная катастрофа, величайшее творение человечества. Война уничтожила царскую Россию. Большевики в октябре 1917 года захватили власть; они пообещали народам мир. Теперь в Брест-Литовске они его подписали — под диктовку немцев.

Условия мирного договора были составлены очень ловко. Германия не требовала для себя больших территорий. Россия лишь обязывалась «очистить» западные земли и Кавказ, чтобы их народы могли обрести независимость. В результате ее географические очертания стали поразительно похожи на границы, существующие сегодня: призрачную самостоятельность получили государства Балтии (включая Финляндию) и Кавказа. Самым крупным государственным образованием, простершимся от Центральной Европы и почти до Волги, оказалась Украина. Ее выход из состава России означал для Российской империи потерю сорока миллионов жителей и трех четвертей добычи железных руд и каменного угля. С ее представителями (недоучившимися студентами в помятых костюмах и банкирами-оппортунистами из числа людей, готовых, по словам Флобера, заплатить за то, чтобы их купили) немцы подписали 9 февраля отдельный договор. С большевиками договор был подписан позднее, 3 марта. С Украиной Россия — Соединенные Штаты, без Украины Россия — Канада, меньше солнца и больше снега. Брест-Литовские государства появились вновь после распада Советского Союза. В 1918 году они были сателлитами Германии: герцога Ураха провозгласили великим князем Литовским Миндовгом II, а принца Гессенского сосватали в Финляндию. В наши дни Германия играет важную роль во всех этих странах, но совершенно иную, чем раньше. Тогда Германия стремилась стать мировой империей; теперь, находясь в альянсе Запада, она не ставит такую цель. Напротив, ее трудно вовлечь в международные дела. Сегодня все хотят говорить по-английски, а не по-немецки, как в 1918 году. Современная Европа — это Европа времен Брест-Литовска, но «с человеческим лицом». Для его обретения нам потребовались и Вторая мировая война, и англо-американская оккупация Германии.

Можно ли говорить о германской Европе? Германия стала самой могущественной державой континента в 1871 году, когда при Бисмарке она нанесла поражение Франции. В 1914 году Берлин превратился в Афины всего мира: сюда ехали, чтобы познавать новые идеи — в физике, философии, музыкальном искусстве, технике. Термины «герц», «рентген», «мах», «дизель» зародились здесь, и без них невозможно представить современную жизнь. Три члена британского кабинета, объявившего войну в 1914 году, учились в германских университетах, военный министр переводил Шопенгауэра, учились в Германии и многие русско-еврейские большевики, приехавшие на переговоры в Брест-Литовск. Несть числа изобретениям немецких химиков и инженеров. Центральные державы были близки к победе в горах Итальянского фронта благодаря тому, что Фердинанд Порше создал полноприводную тягу (затем «Фольксваген» и многое другое)1. В 1914 году гигантские трубы в небе над Руром и Саксонией дымили не меньше, чем в британском Манчестере. Во время войны Германия, как признавал и Черчилль, провела целый ряд успешных кампаний: сражение под Капоретто с итальянцами в 1917 году, мартовское наступление против британцев в 1918 году, проявив военное искусство, на которое не были способны тугодумы, воевавшие на стороне союзников.

В идее германской Европы заключался и определенный экономический смысл: европейское экономическое пространство, защищенное от британской и американской конкуренции и включавшее железные руды Швеции и Франции, угольные бассейны и сталелитейные производства Германии, а также, возможно, Северную Африку и даже Багдад с его нефтью. Почему бы нет? В 1915 году один из самых просвещенных немцев, Фридрих Науманн, написал бестселлер, названный «Mitteleuropa»[2]: он призывал к созданию не столько германской империи, сколько германского содружества, в котором Берлин указывал бы пути развития малым народам, живущим юго-восточнее Германии. Эти народы (самой большой этнической группой являлись поляки) были поглощены историческими империями — Австрией, Россией, Турцией; миллионы поляков жили в Германии. Националистические движения угрожали самому существованию Австрии и Турции. Негерманским народам слишком много позволено. Австрийцы потратили столько средств на тщетные попытки приручить националистов, что почти ничего не осталось для поддержания государственных устоев, в первую очередь армии: ее бюджет был в десять раз меньше, чем британский. Если Австрией правильно управлять, с определенной дозой прусской рациональности, то все проблемы разрешатся сами собой. В германской Mitteleuropa этим малым народам, которые многим обязаны Германии, придется подчиниться хозяину. С 1879 года уже существовал австро-германский альянс. Науманн хотел придать ему экономическую силу. Другие немцы имели в виду более радикальные рецепты.

Самоуверенность этих немцев возрастала по мере того, как увеличивалось и расширялось промышленное производство. Успех вскружил им голову. Бисмарк был осмотрительнее, он понимал: сильная Германия, находящаяся в центре Европы, вынудит соседей объединиться против нее. Пришло новое поколение, преисполненное самодовольства. Знаковой фигурой стал молодой император, кайзер Вильгельм II, взошедший на трон в 1888 году. В качестве модели он взял Англию. Она необычайно богата, располагает необъятной заморской империей. Англия консервативна в том, что касается государственных институтов, имеющих глубокие исторические корни. В то же время она прогрессивна, ее промышленность обеспечивает значительную часть мировой торговли. Ее всеобъемлющее положение в мире поддерживается мощным военно-морским флотом. Почему же Германии не заиметь такую же заморскую империю? При Вильгельме II стремление Германии к наращиванию мускулов привело Европу к катастрофе.

На континенте уже шло соперничество Германии с Францией: недавнее — после победы Бисмарка в 1871 году, когда новая Германия аннексировала провинции Эльзас и Лотарингию, и давнее — уходящее корнями в семнадцатый век, когда Франция доминировала в Европе и стремилась увековечить разделение Германии на враждующие мини-государства и княжества. К французско-германскому соперничеству добавился еще один очаг напряженности. Бисмарк старался не отчуждать Россию: между Берлином и Санкт-Петербургом сложились отношения взаимопонимания, основанные отчасти на монаршей солидарности, отчасти на том, что Германия и Россия поделили между собой Польшу. К исходу девятнадцатого столетия созрел новый международный фактор: проблемы возникли в европейских владениях Турции. Австрия, союзник Германии, имела серьезные виды на Балканы, имела их и Россия; между ними возникали столкновения. Не добившись от Бисмарка поддержки, Россия обратилась к Франции, которая в любом случае располагала средствами для инвестиций за рубежом, в то время как Германия тратила свои деньги у себя дома2. В 1894 году Франция и Россия формально вступили во франко-русский союз. Ситуация еще более осложнилась, когда Германия стала набирать силу мировой державы и создавать мощный военно-морской флот.

С 1900 года мир за пределами Европы, казалось, начал разваливаться. Индия и Африка подпали под европейский контроль; Китай и Турция вот-вот рухнут; и Германия хотела получить свою долю. Но немцы пошли не по тому пути, в чем повинно поколение, созревшее в начале девяностых годов. Германии меньше всего были нужны проблемы в отношениях с Британией, и самая большая ошибка двадцатого века была совершена, когда Германия построила флот для нападения на Британию. Это, конечно, способствовало единению нации. Макс Вебер — один из наиболее авторитетных социологов, обладавший многими познаниями: в языках, праве, истории, философии, даже в статистике скупки прусских земель польскими крестьянами. В 1895 году он выступил с инаугурационной лекцией по случаю назначения профессором Фрайбургского университета, получившей широкую известность. Он был очень молод для этой должности, около тридцати лет. Профессор (покинувший Пангерманский союз, поскольку он не был в полной мере националистическим) говорил то, что заставляет теперь морщиться не меньше, чем сентенции Гитлера. В Англии нет социальных проблем, потому что она богата. Она богата благодаря империи. Англия избавляется от нежелательных элементов — ирландцев, пролетариев и т. д., экспортируя их в «Австралию». Оттуда она получает дешевое сырье, и там же у нее неограниченные рынки для сбыта своих товаров. Поэтому в Англии дешевые продукты и нет безработицы. Англия — империя, потому что у нее есть сильный флот. В Германии тоже есть нежелательные элементы: поляки, пролетарии и т. п. Следовательно, она тоже должна отправлять этих нежелательных элементов в колонии. Поэтому очень хорошо иметь военно-морской флот. Англия признает имперскую роль Германии, если германский флот будет достаточно сильным для того, чтобы в сражении нанести британскому флоту серьезный урон прежде, чем погибнуть самому. Тогда британский флот, не имея необходимого количества кораблей, в следующем морском сражении потерпит поражение от французов или русских. Аудитория восторженно аплодировала оратору. Это было одно из самых несуразных выступлений в общем-то умного человека, и наверное, вряд ли стоило его излагать. Все в нем неверно, начиная с утверждения, будто в Англии отсутствовали серьезные социальные проблемы. Они существовали, и их было бы меньше, если бы не издержки на империю. К исходу европейского империализма, в семидесятых годах двадцатого века, самой бедной страной на континенте была Португалия, имевшая огромную африканскую империю, а самыми богатыми — Швеция, давно избавившаяся от своей единственной фактории в Карибском бассейне, и Швейцария, никогда не имевшая колоний.

Вебер был человеком добродетельным3. Когда его студенты стали гибнуть на войне в 1914 году, он отказался присоединиться к группе профессоров-ультрапатриотов. Но он и ему подобные успели направить молодое поколение на ложный путь. Германия создала флот, и он поглощал треть оборонного бюджета. Из-за этого немцы не сумели эффективно сражаться на два фронта, которые еще до войны предвещал франко-русский союз. Можно было призвать под ружье не более половины молодых людей, их обучить, одеть и кормить. Немецкая сухопутная армия в 1914 году была едва ли больше французской, хотя население Франции составляло менее сорока миллионов человек, а Германии — шестьдесят миллионов. Немцы построили добротные линкоры, но их было мало, и они были уязвимы. Они почти всю войну простояли в гавани, пока команды под угрозой бессмысленной жертвенности не восстали и не обрушили саму империю. Но суда, предназначенные лишь для Северного моря и не нуждавшиеся в тех несусветных количествах угля, требовавшихся британскому флоту, ходившему по всему свету, могли нести на себе больше брони. Это был вызов, и британцы ответили на него строительством кораблей в соотношении два к одному и заключением оборонных соглашений с Францией и Россией. Не обошлось без колониальных сделок: Египет за Марокко — с Францией (Entente Cordiale— «сердечное согласие») в 1904 году, по Персии — с Россией — в 1907 году. Союзники достигли неформальной договоренности о военно-морском взаимодействии, если в нем возникнет необходимость. Реакция Германии была задиристой и неуклюжей: претензия на долю в Марокко в 1905 году, поощрение агрессивности австрийцев на Балканах в 1909 году, рейд канонерской лодки в Марокко в 1911 году. «Бряцание оружием» было с энтузиазмом воспринято дома, но в Европе повеяло международным кризисом; эмиссар американского президента заговорил об угрозе милитаризма.

Примерно в то же время зародилось явление, с которым нам приходится мириться и сегодня. Президент Эйзенхауэр в шестидесятых годах прошлого столетия дал ему верное определение: военно-промышленный комплекс. Военная промышленность превратилась в самую мощную движущую силу экономики, она поглощала значительную часть бюджета, вовлекала тысячи, миллионы людей, стимулировала другие отрасли и занятия, включая написание статей в газеты. Мало того, военная промышленность сделалась вдохновителем перемен: то, что представлялось вначале безумной тратой средств, впоследствии оказывалось крайне важным (подходящий пример — авиация); а то, без чего, казалось, нельзя было обойтись, превращалось в мыльные пузыри (подходящий пример — крепости). Технология становилась все более дорогостоящей и непредсказуемой; к 1911 году началась гонка вооружений. Изменения в этой области в одной стране давали повод для наращивания вооружений другой стране. Тогда же разразились кризисы в Средиземноморье и на Балканах, заставлявшие всех чувствовать себя в опасности. Когда Германия летом 1911 года послала канонерку в Марокко, то взвела курок ружья, но палец на спусковом крючке держала не она, а Италия.

Если предстоит дележ турецких территорий, разве Италия не имеет права на свою долю? Британия взяла себе Египет, Франция — Северную Африку. Итальянские поклонники имперской идеи посмотрели вокруг и решили тоже попытать свое счастье. Уникальный случай в современной истории, когда правительство самой слабой державы континента увлеклось завоеваниями, как это делали Бисмарк, Муссолини или Гитлер4. Зная, что британцы, французы и немцы из-за марокканского кризиса не смогут помешать, Италия напала на Османскую Турцию и попыталась завладеть Ливией. Турки уже утеряли силу, даже не имели кораблей для защиты островов у Анатолийского побережья, которые итальянцы не преминули захватить. Перспектива распада Оттоманской империи побудила некоторые балканские страны заявить о своих интересах. В 1912 году они, заключив Балканский союз, пошли в наступление и за несколько недель изгнали османскую армию с Балкан. Затем во второй Балканской войне (1913 год) они передрались между собой. Турки кое-что отвоевали, но в любом случае выиграли Сербия, скооперировавшаяся с Россией, и Греция, скооперировавшаяся с Британией.

Когда рушился Китай, десятью годами раньше, державы тоже конфликтовали, но соперничество происходило в морях. Если Османская империя начнет разваливаться, в чем почти никто не сомневался, то конфликт коснется самой Европы, втянет сухопутные коммуникации и армии. Для России были жизненно необходимы свободные проливы: Босфор между Черным и Мраморным морями и Дарданеллы между Мраморным и Эгейским морями. Через них Россия вывозила девяносто процентов экспортного зерна и поддерживала жизнедеятельность в южных губерниях. Во время итало-турецкой войны в 1911–1912 годах турки закрыли Дарданеллы, и в Южной России наступил экономический застой. В начале 1914 года державы Антанты вынудили Турцию предоставить близкий к автономии статус провинциям Восточной Анатолии, где проживали армяне. Вкупе с интересами британцев и французов к арабским территориям эта мера способствовала бы быстрому краху Оттоманской империи: армяне-христиане могли стать агентами России. Турки обратили свое внимание на Берлин.

Германия меньше всего угрожала туркам. Напротив, кайзер взял на себя роль защитника ислама и выстроил в знак поддержки султана железнодорожную станцию на азиатской стороне Стамбула. В конце 1913 года командующим турецким корпусом на Босфоре и Дарданеллах стал немецкий генерал Лиман фон Сандерс (сын обращенного еврея и, по мнению Берлина, лучше всего подходивший для Востока). Русским это не понравилось, как и появление в Турции германской военной миссии — нескольких десятков военных специалистов. В любом случае в Стамбуле главной фигурой уже был человек Германии: Энвер-паша, прекрасно говоривший по-немецки и обладавший воинственностью, импонировавшей немцам. Энвер-паша и другие младотурки вышли с Балкан. Они из первых рук знали, как создавать и крепить нацию: новый язык, милитаристский дух, избавление от национальных меньшинств. Они молились на Германию, а их оппоненты — на Францию и Англию. После Балканских войн взошла звезда Энвера и его друзей. Они и пригласили Лимана фон Сандерса. Присутствие немцев в проливах выводило русских из себя, а с появления германских военных на станции Сиркеси в декабре 1913 года пошел отсчет времени, до начала войны оставалось восемь месяцев.

Однако русских должно было раздражать не только господство немцев в проливах. Уже возникали идеи германской империи, а вернее сказать, центральноевропейской империи, поскольку Австро-Венгрия тоже мечтала об экономическом и политическом влиянии на Ближнем Востоке, а австро-венгерская внешняя торговля лишь слегка уступала германской. Большую международную суматоху вызвало строительство железной дороги Берлин — Багдад, спонсированное Германией; подарочная станция кайзера была частью этого проекта. К 1914 году немцы выстроили в Стамбуле новое посольство (его прозвали «птичьей клеткой» из-за наглых орлов на крыше), возвышавшееся над Босфором у дворца Долмабахче, где прятался султан-марионетка, к которому младотурки относились как к предмету мебели. До сего времени русско-германское соперничество носило косвенный характер и провоцировалось главным образом Германией, поддерживавшей Австро-Венгрию. Теперь оно перерастало в открытый конфликт, затрагивающий жизненные интересы России.

Одновременно обострилась общая напряженность. С 1911 года набирала темпы гонка вооружений: появлялось все больше дредноутов, войск, стратегических железных дорог; эпидемия захватила и новую сферу — воздушную. Турция находилась на переднем крае Европы, любой дипломатический кризис тут же мог перекинуться на армии Австрии, Германии и России. Накануне 1914 года экономика переживала бум, и у правительств было много денег. Скромное увеличение Германией затрат на армию в 1911 году (на обучение солдат) сразу же вызвало ответную реакцию Франции (в 1912 году самая большая численность войск в мирное время), что спровоцировало Германию и Австрию еще выше поднять планку военных расходов. Затем в 1913 году появилась большая программа перевооружения армии, нацеленная на превращение России в «сверхдержаву». Она давала России возможность превзойти Германию по вооружениям и набирать в армию больше молодых людей призывного возраста. Нехватка средств означала, что армия России с населением в три раза больше, чем в Германии, не превышала по численности немецкую, имела меньше орудий и железных дорог. Положение должно было измениться, и кардинально. Сэр Артур Николсон, британский посол в Санкт-Петербурге, радовался, что Россия не противник, а союзник Британии.

В Берлине запаниковали. В то время было совсем нетрудно узнавать о действиях потенциального противника. Войска перевозились на поездах, и уже по длине платформ легко было догадаться о вражеских планах. Не существовало никаких ограничений на путешествия и фотографирование; австро-венгерский разведчик разъезжал по Юго-Западной России с паспортом, в котором значилось: «офицер генерального штаба». Если платформа отличалась поразительной длиной, значит, выгружалась либо пехота, либо кавалерия. Во всех странах действовали парламенты, об их заседаниях писали газеты, знала общественность. Берлин и Вена к весне 1914 года имели полное представление о том, что Россия наращивает военные мускулы. Германский канцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег мог сам убедиться в растущей силе России. Золотой стандарт теперь стал основой ее валюты, а железные дороги обеспечивали связку «спрос — предложение» на всех уровнях. О невероятном прогрессе свидетельствовали научно-технические журналы: грузовик получил европейский приз, преодолев неблизкий путь до Риги; физик-теоретик (Циолковский) пишет уравнения, которые впоследствии выведут из гравитационного поля Земли первый искусственный спутник нашей планеты. Санкт-Петербург оставался какой-никакой, а европейской столицей. Бетман-Гольвег, как человек разумный, должен был понимать: Германии придется привыкать к новой России. Сын спросил его: стоит ли высадить долгоживущие вязы в поместье Хохенфинов в Бранденбурге? Канцлер ответил: не надо; они достанутся русским. И он оказался прав. Через тридцать лет в Бранденбург действительно пришли русские, оставшись здесь еще на пятьдесят лет. Бетман-Гольвег был фаталистом и подчинялся воле других людей, настроенных менее скептически. Военные стучали кулаками по столу: Германия сумеет выиграть войну только сейчас, потом Россия станет слишком сильной.

Рост численности и мощи русской армии, конечно, страшил немцев. Но пугала их не только военная сила. Разрасталась и сеть ее железных дорог. После 1908 года страна встала на путь индустриализации, который уже показал чудеса в Соединенных Штатах и в самой Германии. Россия обладала огромными ресурсами, но они использовались плохо из-за того, что не хватало железнодорожных путей, и никто не воспринимал бумажные деньги в качестве средства платежа. Теперь все изменилось. Строились железные дороги, рос золотой запас, и главный царский министр Петр Столыпин мог сказать французскому журналисту: «Дайте нам двадцать лет, мира внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России». К 1914 году доходная статья бюджета удвоилась, часть денег пошла на строительство железных дорог, способных доставлять войска на фронт намного быстрее, чем прежде. В Кёльне пригородным пассажирам требовалось ежедневно семьсот поездов. Для сравнения: в 1910 году русская армия для мобилизации имела двести пятьдесят поездов; к 1914 году эта цифра возросла до трехсот шестидесяти; к 1917 году она должна была составить пятьсот шестьдесят, достаточно для того, чтобы русские войска оказались на границе через три дня после завершения мобилизации в Германии. В 1917 году предугадывалась ситуация 1945 года: британцы в Гамбурге, русские в Берлине, и прощайте вязы Бетмана-Гольвега.

Тем не менее Россия все еще была отсталой страной, с неразвитой железнодорожной сетью. Германия могла бы легче справиться с ней, нанеся предварительно поражение Франции. Так в 1897 году рассуждал начальник германского генерального штаба граф Шлиффен. Германия должна лишь повторить свой триумф во Франции образца 1870 года, а потом пойти против России. Для мобилизации Германия обладала исключительными возможностями: около миллиона квалифицированных железнодорожных рабочих, сорок тысяч миль двухколейных путей, тридцать тысяч локомотивов, шестьдесят пять тысяч пассажирских и семьсот тысяч товарных вагонов. Она могла за семнадцать дней после объявления мобилизации перебросить к границам три миллиона солдат, восемьдесят шесть тысяч лошадей, горы вооружений, орудий и снарядов. Немцы были уверены в том, что Россия не способна провести мобилизацию с такой же эффективностью. Русским не хватало не только железных дорог: они отставали и в технике обеспечения железнодорожного сообщения водой, углем, телеграфной связью, платформами нужного размера; треть личного состава железнодорожных батальонов (сорок тысяч человек) была неграмотна. Однако все эти расчеты не учитывали один существенный фактор: крах Австро-Венгрии, единственного реального союзника Германии.

Признаки распада были налицо. В эпоху национализма многонациональная империя стала анахронизмом (имперский гимн «Gott Erhalte» исполнялся в пятнадцати вариантах, в том числе на языке идиш). Национальное единение дало трещину. Сербия, ведущая нация среди южных славян, одержала победу в Балканских войнах, пробудила антиавстрийские движения в южнославянских землях, подвластных Австро-Венгрии. Что могла сделать Вена? Разумным стало бы создание подобия Югославии, объединяющей всех южных славян под эгидой Вены, что просвещенные сербы (получившие образование в Австро-Венгрии), возможно, и поддержали бы. Но Венгрия, реально управлявшая империей, не хотела включения еще одной этнической общности, и Вена в 1914 году не предприняла никаких действий. По словам А. Дж. П. Тейлора, Вена решила плыть по воле волн, надеясь, что волн не будет. Но волна нахлынула. Австро-венгерский министр иностранных дел, участник переговоров в Брест-Литовске граф Чернин сказал: «Мы были обречены на умирание. В нашей воле было выбрать способ смерти, и мы избрали самый ужасный».

28 июня 1914 года в Сараево, столице Боснии, в самом сердце территории южных славян, был убит наследник престола эрцгерцог Франц Фердинанд. У философов есть понятие «необходимая случайность», и все действительно произошло во многом случайно. Группа молодых сербских террористов замыслила убить эрцгерцога во время государственного визита. Сначала они оплошали: бомба взорвалась, не задев Франца Фердинанда, и один из заговорщиков скрылся в кафе на боковой улице. Эрцгерцог поехал в штаб-квартиру генерал-губернатора Оскара Потиорека (где его встретили девочки, исполнявшие народные песни) и поругался с ним (они были заклятыми врагами, эрцгерцог помешал неврастенику Потиореку заменить престарелого начальника генштаба). Взбешенный Франц Фердинанд отправился навестить в госпитале офицера, раненного во время взрыва бомбы. Автомобиль двинулся, когда на подножку вскочил граф Гаррах. Водитель, миновав мост через реку, свернул влево. Он выехал не на ту улицу, и ему приказали остановиться и развернуться. На заднем ходу моторы в таких автомобилях иногда глохнут, что и произошло в данном случае. Граф Гаррах оказался на противоположной стороне от кафе, где приводил в порядок свои нервы один из террористов. Автомобиль медленно поехал и остановился. Убийца, Гаврило Принцип, выстрелил. Ему было семнадцать лет, романтический юноша, вдохновившийся идеями русских нигилистов середины девятнадцатого века, описанных Достоевским в «Бесах» и Джозефом Конрадом в романе «Глазами Запада». Австрия не приговаривала несовершеннолетних к смертной казни, и Принцип был достаточно молод, чтобы остаться в живых и прожить еще долго. Но в мае 1918 года он умер в тюрьме. Перед смертью тюремный психиатр спросил Гаврило: сожалеет ли он о том, что его поступок вызвал войну и гибель миллионов людей? Он ответил: если бы я не сделал этого, то немцы нашли бы другой повод.

И он был прав. Берлин ждал «необходимую случайность». Генералы утверждали: если они начнут сейчас, то еще сумеют выиграть европейскую войну, однако такой возможности не будет, лишь только окрепнет Россия. А это, по их расчетам, произойдет уже в 1917 году, когда стратегические железные дороги страны будут способны перемещать войска туда и обратно так же быстро, как в Германии. Берлину следовало учитывать и потенциальные угрозы, и потенциальные выгоды: с одной стороны, распад единственного союзника Австро-Венгрии и появление российской сверхдержавы, с другой — германская империя на Ближнем и Среднем Востоке. Творец Германии Бисмарк обладал исключительным даром обращать случайности в свою пользу и выставлять противника в ложном свете. Статуи Бисмарка возвышаются во множестве городов, и его преемников всегда интересовало: каким образом он всего достиг? Теперь, в 1914 году, произошла очередная «необходимая случайность», с эрцгерцогом. Австро-венгерский министр иностранных дел задумался: нельзя ли привлечь к инциденту внимание немцев? В Берлин послали графа Гойоса с вопросом: что нам делать? Он приехал сюда не зря. После войны почти все, кто оказался причастен к ее развязыванию, уничтожили свои личные бумаги: германский канцлер, австро-венгерский министр иностранных дел, практически весь военный истеблишмент Германии. Мы знаем о том, что происходило в Берлине в 1914 году только по содержимому сундуков, забытых на чердаках, и по уникальному документу — дневнику Курта Рицлера (еврея), секретаря Бетмана-Гольвега5. Особый интерес представляет запись от 7 июля 1914 года. Вечер, молодой человек слушает откровения седобородого фон Бетмана-Гольвега. То, что он слышит, ему кажется судьбоносным. Ключевая фраза: «Россия усиливается и усиливается. Она превращается в кошмар». Все генералы, говорит Бетман-Гольвег, считают: надо воевать, пока не поздно. Сейчас есть шансы, что все получится. К 1917 году у Германии не будет никаких надежд. Следовательно, если русские пойдут на войну, то лучше в 1914 году, а не позже. Западные державы бросят Россию, Антанта развалится, и Германия выйдет победителем.

Заговорщики изображали оскорбленную невинность. Кайзер расслаблялся на яхте, министр иностранных дел отправился в свадебное путешествие, начальник генштаба отдыхал на минеральных водах. Все выдал сам Бетман-Гольвег: в его поместье сохранились записи расходов. Бетман-Гольвег несколько раз ездил в Берлин, под предлогом каникул, и оплачивало поездки государство. Он улаживал финансовые дела нации (не исключено, и свои собственные), готовя ее к войне: урегулировал долги, продавал и скупал облигации. Банкиры Варбурги в Гамбурге были предупреждены специальным курьером, что они должны делать. Берлин нацелился на войну.

Один горячий дипломат в австро-венгерском министерстве иностранных дел назвал убийство эрцгерцога «подарком Марса», подкинувшим Вене удобный повод для разрешения всех проблем. Австрия снова станет великой, Россия будет повержена, и вероятно, рухнет Турция. Шесть недель — и победа в стиле Бисмарка. «Теперь или никогда», — так заявил германский император. Войну нужно было спровоцировать, и убийство эрцгерцога дало предлог. Австрии сказали, чтобы она использовала его для нападения на Сербию, протеже России, а для этого выдвинула ультиматум, содержащий требования, которые нельзя удовлетворить без потери независимости. Австрийцам не хотелось воевать с Россией, с Сербией — да, но Россия слишком сильна. Они затягивали дело: надо уговорить венгров, собрать урожай и т. п. Из Берлина прикрикнули, и 23 июля ультиматум был предъявлен. 25 июля его приняли, но с оговорками, и началась мобилизация, пока без объявления войны. Из Берлина прикрикнули еще раз: 28 июля война была объявлена.

России брошен вызов: будет ли она отстаивать свои интересы на Балканах, в перспективе простирающиеся и на проливы, и на Турцию? Вначале царь не поверил в то, что произошло (даже германский посол вручал ноту о войне со слезами на глазах). Может быть, стоит ограничиться лишь частичной мобилизацией, только против Австрии? Похоже, и германский император, и канцлер Бетман-Гольвег колебались: между Берлином и Санкт-Петербургом шел обмен телеграммами. Но германская военщина была непреклонна, она уверовала в свою несокрушимость. Сила Германии — в железных дорогах. Стальные пути выигрывают войны. Победит та страна, которая быстрее проведет мобилизацию и выдвинет многомиллионные войска к вражеским границам. Это уже случилось во время франко-прусской войны в 1870 году, когда французы промешкали с мобилизацией, и французская армия оказалась разбита за шесть недель. Россия потерпела поражение в войне с Японией в 1904–1905 годах из-за того, что Транссибирская железнодорожная магистраль не сумела обеспечить своевременные поставки войск и вооружений. Теперь, в 1914 году, все генеральные штабы были озабочены тем, как опередить соперника. Немцы настаивали на полной мобилизации Австро-Венгрии против России; «железная перчатка» должна быть брошена. Германские генералы настроились на войну и уже приняли решение о мобилизации, но русские неожиданно сделали им подарок, объявив свою всеобщую мобилизацию раньше — 31 июля. Это дало возможность представить мобилизацию в Германии как оборонительную, что имело определенное значение для оппозиции в рейхстаге. Социал-демократы шума не подняли и проголосовали за выделение кредитов на войну. Германский посол передал русским требование прекратить мобилизацию, получил отказ, и 1 августа Германия объявила войну. Военные планы предусматривали незамедлительное нападение на Францию, и поезда отправились в путь. Париж тоже получил ультиматум: для начала отдать три крепости. Французы отказались, 3 августа и им была объявлена война.

Германская армия не решилась сразу же вторгнуться во Францию: фортификационная линия на короткой франко-германской границе оказалась слишком укрепленной. Немцы могли войти во Францию только по равнинам Бельгии, а Бельгия была нейтральной страной, и ее нейтралитет гарантировался великими державами, в том числе Великобританией и Германией. Что должны делать британцы, если Германия вторгнется в Бельгию? Из договоров ясно вытекало: война. Уинстон Черчилль, первый лорд адмиралтейства, без промедления провел мобилизацию военно-морского флота. Войну на Западе как следствие кризиса на Востоке можно было предвидеть: длина платформ поездов в Рейнской области уже указывала на подготовку вторжения в Бельгию. Но война между Германией и Англией для многих британцев казалась немыслимой: Германия — образцовая страна, крупнейшая социал-демократическая партия, хорошее местное управление, лучшая в Европе система образования. Зачем воевать с ней, тем более на стороне царской России? Однако, как это произошло с удвоенной силой в 1939 году, здравый смысл не восторжествовал. Германия построила, безо всякой надобности, большой флот, нацеленный против британских портов, и повела себя агрессивно и по отношению к России, и по отношению к Франции.

Члены британского кабинета понимали, к чему идет дело. Для британской внешней политики с 1850 года центральной была одна и та же проблема: Германия или Россия? Что бы произошло, если бы на переговорах в Брест-Литовске присутствовал министр иностранных дел Британии и заявил, что он не возражает против господства Германии в Европе при условии соблюдения всех интересов Британии в мире? Проблема в том, что тогда никто не верил Германии, и самая светлая голова в британской политике, Дэвид Ллойд Джордж утверждал: Германия, взяв под свой контроль ресурсы России, станет непобедимой. И даже без вторжения немцев в Бельгию британскому флоту пришлось бы защищать атлантическое побережье Франции. Вторжение в Бельгию дало лишь железный аргумент для вступления в войну, заставивший молчать даже оппонентов. Четвертого августа британцы выдвинули свой ультиматум: освободить Бельгию. Он остался без ответа. И европейская война превратилась в мировую.