КалейдоскопЪ

Мобилизация

В четверг 30 июля 1914 г. австрийский император Франц-Иосиф объявил мобилизацию в Австро-Венгрии. Россия стояла перед выбором. В решающий момент министр иностранных дел Сазонов сказал побледневшему царю в Петергофе: "Или мы должны вынуть меч из ножен, чтобы защитить наши жизненные интересы... или мы покроем себя вечным позором, отвернувшись от битвы, предоставив себя на милость Германии и Австрии".

Грустный император посчитал необходимым согласиться с этими доводами. Сазонов немедленно сообщил в Генеральный штаб генералу Янушкевичу, что он может отдавать приказ о мобилизации - "и после этого разбить свой телефон".

28 июня, в воскресенье, кайзер Вильгельм участвовал в парусных гонках неподалеку от Киля, когда начальник военно-морского кабинета адмирал Мюллер приблизился на катере: "Я сказал ему, что у меня плохие новости. Его величество настоял, чтобы я сообщил ему все немедленно, и я прошептал ему на ухо сообщение из Берлина об убийстве наследного герцога Франца-Фердинанда. Кайзер был очень спокоен и только спросил: "Не будет ли лучше прекратить гонки?"

У англичан летом 1914 года были основания надеяться, что они останутся в стороне от европейского конфликта. Принятое восемью годами ранее так называемое "моральное обязательство" сэра Эдварда Грея не имело прямого касательства к событиям на Балканах. Англия обязалась защищать независимость Бельгии на континенте, но в первые дни после гибели эрцгерцога Фердинанда трудно было увидеть связь между сараевским убийством и неприкосновенностью бельгийских границ. У Черчилля не было предчувствия, что происходит необратимое, что спор между Веной и Белградом столкнет две коалиции. В письме Грею 22 июля 1914 года он писал: "Для сохранения британских интересов на континенте Вы должны в своей дипломатии пройти два этапа. Во-первых, Вы должны постараться предотвратить конфликт между Австрией и Россией; во-вторых, если на первом этапе мы потерпим неудачу, Вы обязаны предотвратить втягивание в конфликт Англии, Франции, Германии и Италии".

В любом случае Черчилль предвидел длительные переговоры и верил в возможность остановить катящееся колесо войны.

Берлин принял решение о войне между пятым и седьмым июля 1914 года. В последующем он безмерно торопил Вену выступить с ультиматумом "без задержки" (так писал министр иностранных дел фон Ягов австрийскому послу в Берлине 9 июля). Через три дня посол Германии в Вене Чиршки потребовал от австрийского министра иностранных дел Берхтольда "быстрой акции". Германия не понимает причин задержки Австро-Венгрии. Более того - Чиршки выступил с прямыми угрозами: "Германия будет считать дальнейшие задержки переговоров с Сербией признанием с нашей стороны слабости, что нанесет ущерб нашей позиции в Тройственном союзе и окажет влияние на будущую политику Германии". Убедившись, что французский президент Раймон Пуанкаре покинул Петербург после официального визита (немцы посчитали необходимым оставить сдержанного царя Николая и осторожного министра Сазонова без возбуждающего общества Пуанкаре и российского посла в Париже Извольского), Вена послала 23 июля свой ультиматум Белграду. Сербы ожидали ультиматума о наказании, а получили ультиматум, требующий полной сдачи - под руководством австрийских офицеров очистить страну от противников немцев. Сам император Франц-Иосиф сказал, что "Россия никогда не примет его. Будет большая война". Получив текст ультиматума утром 24 июля сэр Эдвард Грей охарактеризовал его как "самый потрясающий документ, когда-либо посланный одним государством другому". В Петербурге Сазонов сказал австрийскому послу: "Вы поджигаете Европу". Грей и Сазонов немедленно запросили Вену продлить срок ультиматума. С другой стороны, и Грей и Сазонов начали давление на Белград с целью убедить его принять австрийский ультиматум. Россия готова была принять любой вариант, который оставлял бы Сербию независимым государством.

Дэвид Ллойд Джордж 23 июля 1914 года поделился с палатой общин своим мнением, что современная цивилизация выработала достаточно эффективные способы урегулирования международных споров, главным из которых является "здравый и хорошо организованный арбитраж". 24 июля на заседании кабинета министров обсуждались ирландские проблемы, когда министр иностранных дел Грей довольно неожиданно начал читать поступившую к нему ноту Австро-Венгрии сербскому правительству по поводу убийства наследника австро-венгерского престола. Глухой голос Грея внезапно завладел вниманием присутствующих. Это была не нота - это был ультиматум, и при всей склонности Сербии разрешить конфликт было ясно, что ей трудно будет принять его. Выслушав поступивший из Вены текст, Черчилль написал Клементине: "Европа трепещет, находясь на грани всеобщей войны. Австрийский ультиматум Сербии - это возмутительный документ". Асквит писал Венеции Стенли, что "австрийцы - самый глупый народ в Европе. Мы в самом опасном за последние сорок лет положении".

Поздно вечером этого дня Черчилль ужинал с германским судовладельцем Альбертом Балиным. Все мысли были устремлены в одну точку, и немец спросил Черчилля: "Россия выступит против Австрии, и мы тоже начнем свой марш. Если мы вмешаемся, Франция тоже выступит, но что же будет делать Англия?" Черчилль посчитал нужным предостеречь немцев от ложного представления, будто "Англия ничего не предпримет в этом случае".

Сербия согласилась на требования ультиматума за исключением пункта о контроле австрийских офицеров. Она готова на арбитраж великих держав или на передачу дела в Международный суд в Гааге. Но австрийский посол Гизль захватил уже упакованные чемоданы и сел на поезд, уходящий в Вену в шесть тридцать вечера (ровно через полчаса после истечения ультиматума и получения сербского ответа). Уже с австрийской территории он телеграфировал в Вену, что не все австрийские требования выполнены. Вену охватил безумный восторг, толпы венцев вышли на улицы. Сербскую змею следовало раздавить. (Министр иностранных дел Австро-Венгрии посчитал благоразумным в такой обстановке не обнародовать доклад специального следователя герра Визнера, пришедшего в Сараеве к заключению, что "не существует доказательств или даже оснований для сомнений в том, что сербское правительство имеет отношение к шагам, приведшим к преступлению"). На этом этапе даже "прогерманец" в британском кабинете Холдейн пришел к выводу, что "германский генеральный штаб сидит в седле". Грей сказал палате общин: "Мы находимся рядом с величайшей катастрофой, когда-либо обрушивавшейся на Европу... Прямые и косвенные последствия этого конфликта неисчислимы".

В этот вечер Герберт и Марго Асквит принимали чету Черчиллей и Бенкендорфов. Асквит был в явно подавленном состоянии. С этого времени кабинет министров заседал ежедневно. Грей в это время снимал дом у Черчилля, поскольку первый лорд адмиралтейства жил в казенном доме адмиралтейства. В самые острые дни кризиса он переселился к близко от Вестминстера живущему Холдейну. Специальный слуга день и ночь сидел у дверей, передовая ящик с телеграммами Грею. У Грея была "простая" философия: "Отступить от событий означает доминирование Германии, подчиненность Франции и России, изоляцию Великобритании. В конечном счете Германия завладеет властью над всем континентом. Как она использует эту власть в отношении Англии?"

Прибывшему из норвежских фиордов Вильгельму царь Николай телеграфировал: "Я рад, что вы возвратились... Подлую войну объявили слабой стране... Я прошу вас во имя нашей старой дружбы остановить ваших союзников, чтобы они не зашли слишком далеко".

На полях этой телеграммы Вильгельм пометил: "Признание его собственной слабости".

Германский замысел был достаточно прост: конфликт локализовать, Сербию сделать зоной влияния Вены, влияние Австрии возродить, Россию лишить статуса великой державы, баланс сил на Балканах изменить, соотношение сил в Европе изменить радикально.

Если Сербия, Россия, Франция и Англия соглашались с логикой Берлина, история Европы делала бы достаточно крутой поворот.

На пляже в этот день Черчилль быстро раздал детям лопаты и начал строить песочный дворец у самой кромки волн. Мы читаем в его дневнике: "Это был прекрасный день. Северное море сверкало до самого горизонта". Но на соседней вилле был телефон, и именно по нему в полдень этого воскресенья Черчилль узнал о том, что Вена признала ответ Сербии неудовлетворительным, порвала дипломатические отношения с ней и произвела мобилизацию. Теперь безмятежно ожидать развития событий было нельзя, и Черчилль отправился в Лондон ближайшим поездом. В газетах сообщалось, что толпы венцев "охватила буря восторга, огромные толпы шествуют парадом по улицам и поют патриотические песни". Готова ли была Британия видеть Европу германизированной? Собственно, это прояснилось вечером 29 июля, когда посол Лихновский телеграфировал Бетман-Гольвегу содержание своей беседы с Греем. Министр желал, чтобы Австрия приостановила свои действия и согласилась на посредничество Германии, Италии, Франции и Британии. Если Австрия не примет этого предложения, то считать британский нейтралитет гарантированным не следует. "Британское правительство может оставаться в стороне до тех пор, пока конфликт ограничен Австрией и Россией. Но если в дело будут вовлечены Германия и Франция, тогда ситуация для нас радикально изменится и британское правительство будет вынуждено изменить свою точку зрения".

Для Бетман-Гольвега это был гром среди ясного неба. Мы можем прочитать комментарии кайзера на полях телеграммы Лихновского: "Худший и самый скандальный образец английского фарисейства. Я никогда не подпишу морской конвенции с этими негодяями... Эта банда лавочников пыталась усыпить нас обедами и речами".

Черчилль спросил Грея, содействовал ли бы его дипломатическим усилиям приказ о сосредоточении британского флота. Грей ухватился за эту мысль и просил сделать заявление о приведении английского флота в состояние боевой готовности как можно скорее: такое предупреждение подействует на Германию и Австрию. В служебной записке, ставшей известной только после окончания войны, значилось: "Мы надеялись, что германский император поймет значение демонстративных действий английского флота". Лондонская "Таймс" одобрила заявление первого лорда адмиралтейства, как "адекватным образом выражающее наши намерения показать свою готовность к любому повороту событий".

На заседании военного кабинета 29 июля 1914 г. Черчилль заявил, что английский флот "находится в своем лучшем боевом состоянии. 16 линейных кораблей сосредоточены в Северном море, от 3 до 6 линкоров - в Средиземном море. Второй флот метрополии будет готов к боевым действиям в течение нескольких дней. Наши запасы угля и нефти достаточны". Кабинет министров решил послать телеграммы военно-морским, колониальным и военным учреждениям с приказом объявить боевую готовность в 2 часа пополудни.

Около полуночи 29 июля германский канцлер призвал к себе британского посла Гошена. "Великобритания никогда не позволит сокрушить Францию". Но, предположим, Германия нанесет Франции поражение в войне, но не "сокрушит" ее. Останется ли Англия нейтральной, если Германия пообещает территориальную целостность Франции и Бельгии после войны? Грей отверг предложение Бетман-Гольвега как "бесчестное": "Заключать сделку с Германией за счет Франции - бесчестие, от которого доброе имя страны не может быть отмыто". Асквит санкционировал немедленную посылку телеграммы.

"План Шлиффена" требовал от германских генералов выступления против Франции через территорию Бельгии. Бельгийский нейтралитет не считался немцами препятствием. На этот счет начальник генерального штаба Гельмут фон Мольтке (племянник соратника Бисмарка) не имел моральных мук: "Мы обязаны игнорировать все банальности в отношении определения агрессора. Лишь успех оправдывает войну".

Потерянные часы и дни ставили под сомнение реализацию самого плана. Канцлер попросил у осаждающих его генералов еще одни сутки. Тем временем Россия осуществила мобилизацию против Австро-Венгрии. Германия австрийский союзник - 30 июля потребовала отказа от мобилизации русской армии, давая Петербургу только 24 часа на раздумье. Французов в этой обстановке больше всего интересовала позиция Лондона. В Форин-офис Эдвард Грей сообщил французскому послу Полю Камбону, что до настоящего времени события на континенте не имеют прямого отношения к Англии, хотя "бельгийский нейтралитет может стать решающим фактором".

Надежда на мирное разрешение спора сохранялась до 31 июля 1914 года. В этот день лорд Китченер сказать Черчиллю, что жребий брошен, что на повестке дня германское наступление против Франции. Премьер-министр Асквит поделился со своей давней близкой знакомой (аккуратно записывавшей беседы с премьером в свой дневник): "Если мы не поддержим Францию в момент реальной для нее опасности, мы никогда уже не будем подлинной мировой силой".

В полдень 1 августа истек срок германского ультиматума России. Через пятьдесят две минуты германский посол в России граф Пурталес позвонил Сазонову и объявил о состоянии войны между двумя странами. В пять часов вечера кайзер объявил всеобщую мобилизацию, а в семь Пурталес вручил Сазонову декларацию об объявлении войны. "Проклятие наций будет на вас", сказал Сазонов. "Мы защищаем свою честь", - ответил Пурталес. Остановить рыдании он уже не смог. Тем временем кайзер Вильгельм обратился к королю Георгу V: "Если Франция предложит мне нейтралитет, который должен быть гарантирован британским флотом и армией, я воздержусь от нападения на Францию..."

Когда Лихновский передал, что о подобной гарантии не может быть и речи, кайзер отпустил вожжи своих генералов. Германская икона - "план Шлиффена" стал расписанием действий германской нации.

В письме лорду Роберту Сесилю Черчилль писал: "Если мы позволим Германии растоптать нейтралитет Бельгии, не оказав при этом помощь Франции, мы окажемся в очень печальном положении".

Утром 2 августа, когда Герберт Асквит еще завтракал, явился германский посол Лихновский. "Он был очень эмоционален, - пишет Асквит, - и умолял меня не становиться на сторону Франции. Он сказал, что у Германии, зажатой между Францией и Россией, больше шансов быть сокрушенной, чем у Франции. Он, бедный человек, был очень взволнован и рыдал... Я сказал ему, что мы не вмешаемся при выполнении двух условий: 1) Германия не вторгается в Бельгию и 2) не посылает свой флот в Ла-Манш".

В решающий для английской истории момент Ллойд Джордж был единственным влиятельным членом кабинета министров, склонным к нейтралитету. В серии записок, которые в ходе многочисленных обсуждений передавались через стол Ллойду Джорджу, приводились самые разнообразные аргументы, включая патриотизм, имперские выгоды и мотивы личной дружбы. Вечером 1 августа Черчилль обедал в адмиралтействе. "Мы сидели за столом и играли в бридж, карты только что были розданы, когда принесли красный ящик из Форин-офис. Я открыл его и прочитал: "Германия объявила войну России".

Теперь у Черчилля не было сомнений, что началась цепная реакция, которая затронет и Британию. Первый лорд адмиралтейства покинул игорный стол, пересек площадь Конных парадов и через калитку парка пошел на Даунинг-стрит, 10. Как вспоминали присутствующие, на лице Черчилля читалось воодушевление. Черчилль, сообщил Асквиту, что мобилизует военно-морские силы и направляет крейсера для охраны торговых путей. Это было именно то, что совсем недавно кабинет министров запретил ему сделать. На этот раз молчание премьер-министра означало согласие. "Я вернулся в адмиралтейство и отдал приказ". На обратном пути в адмиралтейство Черчилля встретил Грей со следующими словами: "Я только что сделал нечто важное. Я сказал французскому послу Камбону, что мы не позволим германскому флоту пройти в пролив Ла-Манш".

После полуночи Черчилль написал жене: "Вот и все. Германия оборвала последние надежды на мир, объявив войну России. Германская декларация о войне против Франции ожидается с секунды на секунду... Мир сошел с ума, мы должны бороться за себя и за наших друзей".

Огромный по важности вопрос стоял перед Британией. "Нам, - докладывал после беседы с Сазоновым посол Бьюкенен, - придется выбирать между активной поддержкой России или отказом от ее дружбы. Если мы ее теперь покинем, то мы не сможем рассчитывать на дружественные отношения с ней".

Анализируя этот критический для XX в. эпизод, британский посол Бьюкенен приходит к следующему выводу: "Германия прекрасно знала, что военная программа, принятая Россией после нового закона о германской армии в 1913 г., будет выполнена только в 1918 г., а также и то, что русская армия недостаточно обучена современным научным методам ведения войны. В этом был психологический момент для вмешательства, и Германия ухватилась за него".

Сэр Эдвард Грей пока еще убеждал французского посла Камбона, что война между Россией, Австрией и Германией не затрагивает интересов Британии. Волнующийся посол спросил: "Не собирается ли Англия выжидать не вмешиваясь, до тех пор пока французская территория не будет целиком оккупирована?"

Грей убеждал коллег по кабинету: "Если Германия начнет господствовать на континенте, это будет неприемлемым как для нас, так и для других, потому что мы окажемся в изоляции".

Но 1 августа 1914 г. двенадцать из восемнадцати министров выступили против поддержки Франции в случае войны. Посол Камбон говорил британским парламентариям: "Все наши планы составлялись совместно. Наши генеральные штабы проводили консультации. Вы видели все наши расчеты и графики. Взгляните на наш флот! Он весь находится в Средиземном море в результате договоренности с вами, и наши берега открыты врагу. Вы сделали нас беззащитными!"

Если Англия не вступит в войну, Франция никогда этого не простит.

3 августа последовал германский ультиматум Бельгии. Теперь почти все министры были согласны с тем, что у Англии нет выбора. Теперь уже Ллойд Джордж уговаривал лорда Морли и сэра Джона Саймона - двух членов кабинета, которые сопротивлялись вступлению в войну. Морли ушел в отставку, а Саймона удалось уговорить. Все точки над "i" были поставлены, когда кайзер Вильгельм II объявил войну Франции и информировал бельгийцев, что германские войска войдут на бельгийскую территорию в течение следующих 12 часов.

Когда премьер-министр Асквит во главе кабинета вошел в зал палаты общин, депутаты встретили его овацией. На Даунинг-стрит премьер Асквит, прочитав телеграмму, согласился объявить мобилизацию. На следующий день - 3 августа 1914 г., в три часа дня - он выступил с построенной экспромтом речью. В палате общин пришлось поставить дополнительные кресла. Находясь между нынешним премьером Асквитом и будущим - Ллойд Джорджем, Эдвард Грей выступил с самой важной речью своей жизни.

Пятидесятидвухлетний вдовец, хладнокровный, бесстрастный, трудолюбивый, расслабляющийся лишь во время рыбной ловли, сэр Эдвард Грей имел репутацию серьезного и ответственного политика. Его слова прозвучали как рок: "Я прошу палату общин подумать, чем, с точки зрения британских интересов, мы рискуем. Если Франция будет поставлена на колени... если Бельгия падет... а затем Голландия и Дания... если в этот критический час мы откажемся от обязательств чести и интересов, вытекающих из договора о бельгийском нейтралитете... Я не могу поверить ни на минуту, что в конце этой войны, даже если бы мы и не приняли в ней участия, нам удалось бы исправить случившееся и предотвратить падение всей Западной Европы под давлением единственной господствующей державы... мы и тогда потеряем наше доброе имя, уважение и репутацию в глазах всего мира, кроме того, мы окажемся перед лицом серьезнейших и тяжелейших экономических затруднений".

Бледный как мел Грей объявил, что, если Англия не поддержит Бельгию, "мы потеряем уважение всего мира". Несколько пацифистов в палате общин пытались остановить безумие, но их заглушили криками "садитесь!". Многие в стране думали, как Литтен Стрейчи, известный публицист: "Бог разместил нас на этом острове, а Уинстон Черчилль дал нам военно-морской флот. Было бы абсурдно не воспользоваться этими преимуществами".

Но, пожалуй, самое точное определение текущего момента дал Грей, который, может быть, более всех сделал для вовлечения Британии в войну. Стоя у окна в этот вечер и наблюдая, как зажигаются уличные огни, он сказал: "Огни сейчас гаснут повсюду в Европе, и, возможно, мы не увидим их снова зажженными на протяжении жизни нашего поколения".

Это была выданная заранее эпитафия тем 750 тысячам молодых англичан, которым суждено было погибнуть в битвах Первой мировой войны, - эпитафия прежнему мировому порядку, старой системе социальных отношений.

Именно в это время Германия объявляла войну Франции. Канцлер Бетман-Гольвег говорил о неких восьмидесяти офицерах, которые в прусской униформе пересекли границу на двенадцати автомобилях, о летчиках, которые якобы сбросили бомбы на Карлсруэ и Нюрнберг. Канцлера превзошел министр иностранных дел фон Ягов, распространявшийся относительно французского врача, пытавшегося заразить колодцы Меца холерой.

Берлин полностью игнорировал ноту Грея, сокращая последние часы мира, хотя после столетия безмятежного спокойствия трудно было представить, что явит собой военный конфликт для Британии. Позади был не только век относительной безопасности, но и превосходства Британии (или, если выражаться словами германского министра Матиаса Эрцбергера, "столетие нетерпимой гегемонии").

В два часа пополудни Асквит уведомил палату общин о посланном в Берлин ультиматуме. Уайтхолл был заполнен возбужденной толпой. "Все это наполняет меня печалью", - напишет он Венеции Стенли. Не в силах сдержать волнение, Асквит сел за руль автомобиля и отправился на часовую прогулку, затем вернулся на Даунинг-стрит. Шли часы, Марго Асквит смотрела на спящих детей. Затем она присоединилась к мужу. В комнате кабинета сидели Грей, Холдейн и другие. В девять вечера пришел Ллойд Джордж. Все молчали. Вдали слышалось пение толпы. С ударами Биг Бена лица министров побелели. Как пишет Ллойд Джордж, "это были самые роковые минуты для Англии, с тех пор как существуют Британские острова... Мы вызывали на бой самую могущественную военную империю, которая когда-либо существовала... Мы знали, что Англии придется выпить чашу до дна. Сможет ли Англия выдержать борьбу? Знали ли мы, что до того как мир в Европе будет восстановлен, нам придется пережить 4 года самых тяжелых страданий, 4 года убийств, ранений, разрушений и дикости, превосходящих все, что до сих пор было известно человечеству. Кто знал, что 12 миллионов храбрецов будут убиты в юном возрасте, что 20 миллионов будут ранены и искалечены. Кто мог предсказать, что одна империя вынесет потрясение войны; что другие три блестящих империи мира будут раздавлены в конец, и обломки их будут рассеяны в пыли; что революция, голод и анархия распространятся на большую половину Европы?"

Удары Биг Бена прозвучали тогда, когда Черчилль завершил диктовку инструкций своим адмиралам. Корабли военно-морского флота Британии получили сигнал: "4 августа 1914 г. 11 часов пополудни. Начинайте военные действия против Германии".

Через открытые окна адмиралтейства Черчилль мог слышать шум толпы, окружившей Букингемский дворец. Публика пребывала в приподнятом настроении, слышалось пение - "Боже, храни короля". На Даунинг-стрит, 10 он увидел министров, сидящих в мрачном молчании вокруг покрытого зеленой скатертью кабинетного стола. Марго Асквит стояла у дверей, когда входил Уинстон Черчилль.

"У него было счастливое выражение лица, он буквально мчался через двойные двери в зал заседания кабинета".

Второй свидетель, Ллойд Джордж, записал: "Через 20 минут после этого рокового часа вошел Уинстон Черчилль и уведомил нас, что все британские военные корабли извещены по телеграфу во всех морях о том, что война объявлена и им следует согласовать с этим свое поведение. Вскоре после этого мы разошлись. Этой ночью нам не о чем было больше говорить. Завтрашний день должен был принести с собой новые задачи и новые испытания. Когда я покинул зал заседаний, то чувствовал себя так, как должен чувствовать человек, находящийся на планете, которая вдруг чьей-то дьявольской рукой была вырвана из своей орбиты и мчится с дикой скоростью в неизвестное пространство".

4 августа в 7 часов вечера Британия направила ответ Германии: страна "считает своим долгом сохранить нейтралитет Бельгии и выполнить условия договора, подписанного не только нами, но и Германией". Британскому послу предписывалось потребовать в полночь "удовлетворительный ответ" и в случае отказа затребовать паспорта. Посол сэр Эдвард Гошен вошел в кабинет Бетман-Гольвега и нашел канцлера "очень взволнованным". Германский канцлер: "Моя кровь закипела при мысли об этой лицемерной ссылке на Бельгию, что, разумеется, не было причиной вступления Англии в войну".

Действия Британии - "удар сзади человека, борющегося с двумя разбойниками". Британия берет на себя ответственность за последствия, которые могут последовать вследствие нарушения некого "суверенитета", клочка бумаги. Гошен постарался успокоить канцлера. "Ваше превосходительство слишком взволнованы, слишком потрясены известием о нашем шаге и настолько не расположены прислушаться к доводам рассудка, что дальнейший спор бесполезен".