КалейдоскопЪ

Решимость центральных держав

Получив сообщение о мобилизации в России, кайзер Вильгельм II вначале впал в панику: "Мир захлестнет самая ужасная из всех войн, результатом которой будет разгром Германии. Англия Франция и Россия вступили в заговор, чтобы уничтожить нас".

Но постепенно он начал успокаиваться. Общенациональный порыв начал возвращать ему веру в конечный успех. Национальное единство немцев в августе 1914 г. было впечатляющим. Кайзер заявил 4 августа: "Я больше не различаю партий, я вижу только немцев".

Далеко не крайние из них считали войну путем к освобождению от британских цепей и шагом к европейскому и мировому возвышению. Историк Ф. Майнеке писал осенью 1914 г.: "Наши оппоненты приписывают нам военные планы создания новой Римской империи - но деревья не растут до небес так быстро... Мы должны прежде всего сокрушить Британию до такой степени, чтобы она признала нас равной себе мировой державой, и я верю, что наша мощь для достижения этой цели достаточна".

Что касается России, то военный атташе в Петербурге капитан Эгелинг характеризовал русскую мобилизацию как прелюдию к тактике 1812 г. отступлению в глубину российской территории.

В Германии широко разлился поток ненависти прежде всего к двум странам - Британии и России. Кайзер, подверженный эмоциональным порывам, делился с окружением: "Я ненавижу славян. Я знаю, что это грешно, но я не могу не ненавидеть их".

Кайзер читал последние телеграммы от своих дипломатов из Петербурга, в которых говорилось, что в российской столице царит "настроение больного кота". Нужно сказать, что своего рода смятение царило во всех главных европейских столицах. Кайзер Вильгельм плыл в русле имперской политики, где минуты его слабости покрывались общей агрессивностью правящего класса страны. На кайзера, в частности, влияли взгляды его университетских однокашников - канцлера Бетман-Гольвега и министра иностранных дел фон Ягова, таких старых друзей, как Фалькенгайм.

В этот час страшного национального выбора у Германии, возможно, был еще шанс избежать истребительной войны на два фронта. Бетмана убеждали, что именно сейчас следует предоставить давно обещанную автономию Эльзасу в пределах Германской империи. Двумя неделями ранее могущественная Французская социалистическая партия именно таким способом согласна была решить судьбу потерянного Эльзаса. Пойди Германия на этот шаг - и Париж вынужден был бы начать обсуждение немецкой инициативы. Но немцы уже не желали всевозможными экивоками демонстрировать свою слабость. Слепая гордыня уже ослабила даже национальный инстинкт самосохранения.

В то же время германская верхушка сомневалась в решимости, единстве и твердости республиканской Франции. Историк Г. Дельбрюк публично усомнился в том, что "страна, сменившая 42 военных министра за 43 года, способна сражаться эффективно". Но, поскольку в Берлине победили воинственные силы, немцы предприняли недальновидный шаг. Даже не предпринимая попыток обеспечить французский нейтралитет, германское правительство направило Парижу ультиматум, требуя в качестве гарантии его нейтралитета передачу под контроль Германии крепостей Верден и Туль. Даже с точки зрения германского посла во Франции барона фон Шена это было "наглое требование". Посол Шен пошел на невероятное нарушение субординации и, предъявляя французскому руководству ноту своего правительства, не упомянул о крепостях (французы, однако, уже расшифровали посланную по радио ноту Берлина и знали обо всех фантастических требованиях немцев).

Посол Шен не мог объяснить даже себе, зачем Германия сама объявила войну Франции в тот момент, когда ей следовало всеми силами стараться избежать войны на два фронта. То была ошибочная оценка решимости и самоотверженности французов. Франция была едина в решимости сражаться с обидчиками 1870 года - даже социалисты без оговорок вотировали военный бюджет. Страна восприняла в национальном масштабе доктрину "войны до крайних пределов" - a outrance в качестве главного метода достижения победы в решающей битве, которая, согласно Клаузевицу, является "главным актом войны". Французский генеральный штаб уволил из армии всех сторонников оборонительных действий. Согласно популярному тогда полковнику Гранмезону, "только наступление соответствует темпераменту французского солдата". Французский устав 1913 г. начинался следующим постулатом: "Французская армия, возвращаясь к своей традиции, не признает никакого другого закона, кроме закона наступления". Захват инициативы, непреклонная воля стремиться к решающему сражению, неиссякаемая жизненная сила - elan vital - стали своего рода священным национальным заклинанием. Высшая военная академия во главе с генералом Фошем все планы строила на афоризме "воля к победе есть первое условие победы". Достижение готовности наступать несмотря ни на что, до крайних пределов стало психологической установкой не только армии, но и нации в целом.

Три поколения французов, выдвинувших талантливых военачальников и организаторов, с уверенностью смотрели в то будущее, в котором Франция непременно (благодаря своей решимости и союзу с Россией) возвратит себе утраченные в 1870 г. провинции - Эльзас и Лотарингию и восстановит лидирующую роль Парижа в Европе. Сорокалетний военный министр Массими удвоил (благодаря закону 1913 года) численность армию. Он способствовал возвышению генералов, на которых пало бремя, слава и позор решений мировой войны: прославившийся в колониальных войнах Галиени, галантный генерал Дюбай, однорукий генерал По. Особое благоволение Массими вызвал начальник службы тыла, коренастый, белоусый генерал со спокойным взглядом голубых глаз - молчаливый генерал инженерных войск Жозеф Жоффр - "хладнокровный и методичный работник с гибким и точным умом". Жоффр не имел дипломов Сен-Сира и Военной академии, "обязательных" для французской военной элиты, но его спокойствие, выдержка, здравый смысл и жизненная сила подкупали. В ответ на сделанное ему в 1911 г. предложение возглавить французскую армию Жоффр ответил: "Я буду сражаться и одержу победу. Мне всегда удавалось все, за что я ни брался".

Потребовалось время для более трезвой оценки генерала Жоффра: "Его сила заключалась в характере, а не в способностях. Это был человек, обладавший всеми природными чертами крестьянина; крепкий, хорошо сложенный, выносливый, он обладал смелостью, доходившей до безрассудства, хладнокровием, переходившим в упрямство, умом, граничившим с хитростью. Если бы его умственные способности соответствовали его силе воли, он был бы крупнейшим деятелем войны... Но это был человек, обладавший лишь посредственными умственными способностями... Ограниченный ум лишал его инициативы, широты взглядов и воображения".

Одного только не сумел осуществить Массими. Во время балканских войн стало ясно, что серая форма болгар защищает их от снайперов лучше, чем привычное армейское разноцветье. Законопроект, предусматривавший переход на мундиры серо-зеленого и серо-голубого цвета вызвал отторжение у французов, сохранивших красные рейтузы своих пуалю. Мессими тогда заметил: "Эта глупая и слепая привязанность к самому заметному из всех цветов будет иметь жестокие последствия".

Немцы неверно оценили и Британию. Их посол в Лондоне Лихновский ревностно имитировал все английское. В этом он был не одинок; по-английски в Берлине говорила вся верхушка, начиная с канцлера Бетман-Гольвега и адмирала Тирпица. Многие видные немцы были женаты на англичанках. Лихновский видел свою миссию в том, чтобы избежать отчуждения двух германских народов. Но возвышение Берлина, его вызов на морях уже породили плеяду британских государственных деятелей, готовых на многое ради недопущения германского доминирования на континенте. В частности - на примирение и сближение с Францией. Глава английского штабного колледжа генерал Вильсон свободно говорил по-французски и (как и военный министр Холдейн) дружил с главой Высшей военной школы Франции генералом Фошем. Вильсон задал Фошу краткий и главный вопрос: сколько английских войск хотела бы видеть Франция на своей территории в случае войны? "Одного англичанина, а мы позаботимся, чтобы он сразу погиб".

Вильсон и его коллеги на велосипедах объехали границу Франции с Германией. В его кабинете во всю стену многозначительно висела карта Бельгии. В присутствии премьера Асквита 23 августа 1911 г. Вильсон, указывая на большую карту Бельгии, в течение нескольких часов "развеял множество иллюзий, объяснив, что Германия, рассчитывая на медленную мобилизацию России, пользуясь преимуществом в живой силе, направит основную часть своих сил против французов. Он правильно раскрыл сущность немецкого плана охвата французских войск правым крылом".

В 1913 г. генерал Вильсон каждый месяц посещал французский генеральный штаб, а весной 1914 г. было завершено создание франко-британского плана прибытия во Францию британского экспедиционного корпуса. Он был выработан в строжайшей тайне, о нем знали лишь десять офицеров. Программа Вильсона состояла из трех пунктов: "Первое: мы должны объединиться с французами.

Второе: мы должны провести мобилизацию в один день с Францией.

Третье: мы должны отправить на фронт шесть дивизий".

Кайзер и его окружение неверно поняли общую линию британской политики. Паузу в британской дипломатической игре 1 августа 1914 года в Берлине восприняли как обещание развязать руки Германии на Востоке. Кайзер воскликнул: "Теперь мы можем начать войну только с Россией! Мы просто отправим всю нашу армию на Восток!" Но отрезвление пришло быстро. В 11 часов вечера того же дня от посла Лихновского пришла уточняющая телеграмма: "Позитивных предложений со стороны Англии в целом ожидать не следует". Разочарованный кайзер обратился к высокому, грузному, лысому Мольтке (прибывшему в спешке во дворец в неподобающем виде - в военной шинели, накинутой на ночную рубашку): "Теперь вы можете делать все что хотите". Это "все что хотите" означало санкцию на реализацию "плана Шлиффена".