КалейдоскопЪ

Первое осмысление войны

Наступил первый промежуточный финиш, когда можно было подвести некоторые итоги. Французы отбили нападение немцев, немцы отбили наступление русских, русские отбили атаку австрийцев. Погибли лучшие воины, самые подготовленные профессионалы военного дела. Кровопролитие в мировой, невиданной доселе войне оказалось просто невероятным.

Начало войны и первые кровавые битвы вызвали к жизни новое чувство реализма, ощущение драматизма происходящего. Жестокости войны проявили себя сразу - в массированных обстрелах, в жертвах среди мирного населения. Мольтке писал австрийскому коллеге Конраду фон Гетцендорфу: "Конечно же, наше наступление носит зверский характер". 19 сентября 1914 года восходящая звезда британской политики Дэвид Ллойд Джордж обратился к публике в Лондоне: "Огромный поток богатства, заполонившего нашу страну, уходит под воду - и появляется новая Британия. Впервые мы видим фундаментальные перемены в жизни, процессы, прежде невидимые из-за тропического роста богатства".

В России выражалось чувство, что страшная драма войны сплотит народ огромной страны. Даже интернационально ориентированные социал-демократы сразу после начала войны предсказали в Думе, что

"посредством агонии на поле боя братство российских народов будет укреплено, и сквозь ужасные внутренние беды возникнет общее желание видеть свою страну свободной".

Главным итогом первого - короткого наступательного - этапа войны был решительный провал "плана Шлиффена". Теперь никакая "одноразовая" операция не могла решить исход войны. Война стала позиционной. Французы и англичане сумели удержать линию фронта, лишь заплатив исключительно дорогую цену. На Востоке наступление русских армий было остановлено, хотя западные союзники еще верили в "паровой каток" России, способный раздавить Германию. Лишь со временем выявились колоссальные внутренние изъяны, безжалостно выявленные войной. При этом удовлетворение непосредственных военных потребностей России экономически более развитыми союзниками происходило медленно. В своих "Военных мемуарах" британский министр вооружений Д. Ллойд Джордж признает, что за свою черствость и безразличие к военным нуждам России союзникам впоследствии пришлось заплатить страшную цену. "Если бы мы послали в Россию половину снарядов, впоследствии потерянных на Западе, и одну пятую пушек, стрелявших ими, не только было бы предотвращено поражение России, но немцам был бы нанесен жестокий удар".

Но такие умозаключения были сделаны слишком поздно. В России же начала угасать вера в то, что благоразумно полагаться на западных союзников.

Горестные вопросы встают перед всяким, кто пытается понять причины первой огромной русской трагедии в XX веке. Разве не знал русский генеральный штаб, что немцы в Восточной Пруссии будут, защищая свою землю, сопротивляться отчаянно и русской армии следует предпринять максимальные меры предосторожности? Почему немцы послали в небо свои "Таубе", а русских аэропланов-рекогносцировщиков над восточнопрусской равниной не было? Почему немцы лучше русских изучили итоги русско-японской войны, почему они знали особенности русских командующих, твердо знали, как поступят Ренненкампф и Самсонов, знали о ссоре и личной вражде этих русских генералов, а русские ничего не знали о Людендорфе? Кто позволил Ренненкампфу и Самсонову клером сообщать о передвижении своих войск, даже о планах на будущее? Неужели в русских военных училищах не слышали о Каннах и не изучили итогов Мукдена? Почему лучшие русские военные теоретики позволили разделить русские военные силы надвое и при этом лишили обе части взаимодействия, что поставило под удар обе эти части, дав Людендорфу единственный шанс, которым он не преминул воспользоваться?

Страшна судьба русской аристократии, погибшей в годы войны, гражданского геноцида и эмиграции. Того самого дворянства, которое дало лучшее, чем гордится Россия. Но не в исторической ли ее безответственности лежат корни трагедии тех, кто не сумел с умом воспользоваться двенадцатимиллионной русской армией, кто, демонстрируя бесстрашие, шел впереди своих батальонов под пули, но не смог выиграть битву умов в состязании с Германией? Если русская дипломатия повинна в формировании союза против единственной страны, которая повышала экономически-цивилизационный уровень России, то русские офицеры виноваты в теоретической и организационной отсталости армии, созданной Петром и Суворовым. Запальчивость вместе с обидчивостью плохо способствовали постижению горьких уроков крымской и японской войн.

В дни, когда германские войска молниеносно перемещались с фронта на фронт благодаря железным дорогам, русские войска месили грязь непролазных дорог. В это же время специальные составы доставляли из Крыма свежие цветы в будуар императрицы Александры Федоровны - и это тогда, когда каждый паровоз был на счету. Русские власти с большой энергией взялись искоренять западно-украинское униатство в дни, когда страна нуждалась в консолидации военных усилий всего народа. Гинденбург бросал свои войска на Лодзь, а из русского тыла слали пастырей. Именно в эти дни Николай Николаевич вскричал: "Я ожидаю грузовые поезда с боеприпасами, а они шлют мне поезда со священниками!"

Иллюзии меркли и у других участников войны, но они, увы, быстрее находили противоядие. Немцы быстрее других совершили замены в руководстве. Крах реализации "плана Шлиффена" привел к тому, что 12 сентября генерал Мольтке был снят со своего поста (официально он заболел). Ему на смену пришел относительно молодой, известный своим умом и обаянием военный министр Фалькенгайн. Английский историк Палмер описал его как "культурного, чувствительного солдата, который в свободное время любил играть на скрипке, читал Гёте и Метерлинка, интересовался укрепляющими веру учениями христианских ученых".

Фалькенгайна многие в Германии считали самым способным военачальником страны. Он был несгибаемым "верующим" в "план Шлиффена" и объяснял неудачи во Франции отсутствием пунктуальности в его реализации. На своем новом посту он немедленно перевел Шестую и Седьмую германские армии с их боевых позиций в Эльзасе и Лотарингии на крайний правый фланг германского фронта. По его предложению были набраны четыре корпуса молодых добровольцев. Но укреплять правый фланг было уже поздно: противостоящие армии застыли в обтянутых колючей проволокой окопах. Прибывшие на север немцы встретили посланные симметрично французские части. К концу сентября этот бег к Северному морю был завершен на побережье, и Фалькенгайн окончательно понял, что "план Шлиффена" стал достоянием истории. После 20 октября 1914 года Фалькенгайн уже не думал о дуге, нависающей на Париж с севера; он стал пытаться пробить фронт франко-англо-бельгийских союзников в центре, в районе Ипра и Армантьера. Ожесточенные атаки здесь ничего не дали. К середине ноября и Фалькенгайн и кайзер признали факт стабилизации фронта от Швейцарии до Северного моря.

Британия нашла военного лидера в генерале Китченере. Он занял в эти дни особое место на английской национальной арене как своего рода символ решимости Британии победить. Китченер обладал редкими качествами организатора, даром импровизации, энергией, волей, способностью подняться над событиями. Даже критичный Ллойд Джордж видел в нем "проблески величия. Он походил на маяк, который на мгновение освещает ослепительным блеском всю темноту и даль ночи".

До начала войны Китченер был убежден в превосходстве германского солдата над французским на том основании, что последний деморализован демократическими взглядами, несовместимыми с истинной дисциплиной. Он был убежден, что немцы с легкостью одолеют французов: "Война будет для них прогулкой. Они расстреляют их (французов) как вальдшнепов".

В этом случае Китченер, как говорит Ллойд Джордж, "был одновременно прав и не прав. Германская система оказалась лучшей на короткий срок войны, а французская демократия выдержала испытание в течение долгого срока".

Но он имел существеннейший недостаток: нежелание передоверять свои полномочия и неумение находить себе помощников.

Но в конкретной обстановке спор шел не между автократией и демократией, а между двумя военными силами. 15 ноября 1914 года командующий английским экспедиционным корпусом на континенте сэр Джон Френч писал личному секретарю короля Георга: "Фактом является, что все зависит от России. Мы можем держаться, но мы недостаточно сильны, чтобы начать энергичное наступление" (выделено в оригинале. - А. У.).