КалейдоскопЪ

Алексеев и Сазонов

Алексеев медленно, но верно создавал новую армию. Последним всплеском активности "старой армии" (где координация отсутствовала, а у солдат не было винтовок) было наступление на озере Нарочь в марте 1916 года. Франция, истекающая кровью под Верденом, нуждалась в помощи, и Алексеев без особого энтузиазма обещал предпринять наступательные действия. Французам даже сказали, что предстоящие операции могут решить судьбу всей войны. Жилинский передал французам, что Россия снова достаточно сильна для наступательных действий. 24 февраля - через три дня после начала германской мясорубки под Верденом - состоялось совещание в русской ставке. Доклады звучали довольно бодро для армии, еще недавно задыхавшейся в предсмертном хрипе. На Северо-Западном фронте 300 тысячам русских противостояли лишь 180 тысяч немцев. На Западном фронте 700 тысяч русских против 360 тысяч немцев (917 батальонов против 382). На Юго-Западном фронте с обеих сторон было по полумиллиону солдат (684 русских батальона против 592 австрийцев и немцев). Было сделано заключение, что Западный фронт (генерал Эверт) должен предпринять попытку наступления. Его пять тысяч пушек имели теперь по 1250 снарядов на орудие. Направление наступления - Вильно. Увы! Немцы узнали о наступлении противника почти немедленно, о нем говорили даже повара Эверта.

Артиллерийская атака началась 18 марта, и сразу все не задалось. Заморозки сменялись оттепелью, и снаряды попадали либо в промерзшую твердь, либо в вязкую грязь. Газы оказались бесполезными в холодном воздухе. Тыл русской армии, как всегда, был сценой величайшего смешения и смятения. Бросок пехоты начался на виду у германской артиллерии. Из всех артиллерийских подготовок первой мировой войны данная оказалась едва ли не самой неудачной. Цели не были определены заранее, часть снарядов обрушилась на собственные окопы. Генералы надеялись на то, что узкая полоса наступления (20 километров) позволит артиллерии развернуться и вспахать все впереди стоящее. Четыре армейских корпуса ринулись в эту узкую полосу. Произошел своего рода триумф германской артиллерии. Позволившей большой группе русских войск войти в немецкие окопы и обрушивших на атакующих прицельный огонь.

Лишь поблизости от озера Нарочь удача сопутствовала русской стороне благодаря взаимодействию пехоты и артиллерии. Немцы в ходе этой операции потеряли 20 тысяч человек, а русские - 100 тысяч. В дополнение к унижениям 1915 года это был, в определенном смысле, смертный приговор бесшабашным любителям импровизаций, старой армии, не озабоченной тщательной подготовкой своих действий. Представители старой школы, школы Эверта и Куропаткина, были, собственно, парализованы до конца войны. Часть генералов (Куропаткин) ушла в отставку, других охватило непреодолимое чувство второсортности по отношению к немцам: если 300 тысяч лучших солдат не смогли у озера Нарочь сокрушить сопротивление 50 тысяч немцев, то о чем можно было говорить? Но вырастала новая, более серьезная армия, творцами которой были Алексеев и Брусилов (многие из новых офицеров окажутся в Красной Армии). Но это был трудный и долговременный процесс, а война, дипломатия не ждали.

Посещение посольств политическими оппозиционерами не прошло незамеченным для царского правительства. Можно допустить, что западные послы допустили демонстративность намеренно. У них вызывала активный протест готовящаяся перемена в составе русского правительства - отставка С. Д. Сазонова. Всем была хорошо известна его приверженность делу Антанты. Этот министр был для Запада своего рода гарантом союзнической лояльности России. У Сазонова сложилась многолетняя дружба с Бьюкененом и Палеологом, он быстро наладил контакт с Френсисом. Стремясь сохранить его во главе русской дипломатии, посол Палеолог послал в ставку императора Николая телеграмму следующего содержания: "Английский посол и я очень встревожены по поводу того, какое впечатление произведет в Германии отставка русского министра иностранных дел; ибо усталость его является недостаточным поводом для объяснения его ухода. В наступающий решительный час войны все, что рискует показаться изменением политики союзников, могло бы повести за собой самые неприятные последствия".

По меньшей мере, можно было констатировать, что царь пожертвовал одним из верных своих слуг, доказавших лояльность союзникам; если уходят лояльные прозападные деятели, то кто же приходит им на смену? Едва ли нужно специально подчеркивать, что на протяжении всех лет войны Запад страшила победа в России прогерманской партии.

Отставка Сазонова вызвала своего рода панику в союзных столицах - в ней усмотрели грозный знак возможности перемены Россией политической линии. Палеолог и Бьюкенен старались успокоить Париж и Лондон, но при этом не скрывали, что в жизни России происходят существенные перемены, на политическую арену выходят новые силы. Более того, послы намекнули, что уход Сазонова следует считать признаком усиления прогерманских сил. "Наши переговоры отныне не останутся тайной для некоторых германофильски настроенных лиц, которые, поддерживая связи с немецкой аристократией и финансовыми кругами и питая отвращение к либерализму и демократии, являются сторонниками примирения с Германией... Национальный подъем в России еще настолько велик, что играть в открытую для них невозможно. Но если через несколько месяцев, к началу зимы, наши военные успехи не оправдают надежд, если русская армия будет иметь больший успех, чем наша, тогда немецкая партия в Петрограде станет опасной благодаря поддержке со стороны своих сообщников в министерстве иностранных дел".

Объясняя для Вашингтона происходящее в Петрограде, посол Френсис также подавал отставку Сазонова вынужденной, произведенной под давлением прогерманских сил, сторонников укрепления абсолютной монархии, группирующихся вокруг двора.

Портфель Сазонова взял председатель совета министров Б. В. Штюрмер, что вызвало у Запада опасения. Бьюкенен писал в Лондон о нем как о "германофиле в душе". Британский посол полагал, что не менее чем германофильство, опасность представляет его реакционные воззрения: "Будучи отъявленным реакционером, он в союзе с императрицей стремится сохранить самодержавие в неприкосновенности".

Внутренние охранительные функции могут породить перемену внешней ориентации. Отныне западные послы уже не считали фантастической возможность выхода России из войны, теперь они требовали, чтобы Запад в своих политических и стратегических расчетах не исключал эту возможность. Беря на себя смелость "политического фантазирования", они полагали, что, если в России император Николай будет вынужден уйти с престола, то Россия вскоре начнет уклоняться от участии в войне.