КалейдоскопЪ

Бисмарк и Александр III

Александр III стоял в оппозиции почти ко всему, к чему стремился его отец. Не было у него и такой близости к Вильгельму I, как у отца. Зато во многих своих суждениях молодой царь полагался на мнение жены, а та, будучи датчанкой, всецело ненавидела Германскую империю. Как мы отмечали выше, еще с осени 1870 года цесаревич Александр определенно держался антигерманской линии.

Тем не менее, летом 1881 года «Союз трех императоров» был возобновлен, получив трактовку соглашения по поддержанию всеобщего status quo, но ограничен тремя годами: Александр III, прятавшийся от террористов в Гатчине, не мог позволить себе ни единого активного шага. Бисмарк же постарался удостоить его такой дозы дружелюбия, в какой он отказывал погибшему Александру II.

Однако вскоре, 20 мая 1882 года, без разрыва «Союза трех императоров», был оформлен Тройственный союз: Германия, Австро-Венгрия, Италия – смысл его мог быть только в противодействии балканской политике России. Бесполезно было ожидать от этого Союза чего-либо более серьезного – как и показали события 1914 года. Если же рассматривать его как противопоставление остальной Европе, то он мог играть только негативную роль, заставляя эту остальную Европу ответно объединяться – что, собственно, и происходило в дальнейшем. В 1883 году, однако, Румыния (недовольная отнятием у нее Россией Бессарабии) тайно присоединилась к Тройственному союзу – что также не сыграло никакой роли впоследствии.

Российский генералитет в такой обстановке мыслил уже сугубо в русле неминуемости ближайшего военного столкновения на западных границах. Вот как рассказывает государственный секретарь А.А.Половцов о своих спорах с военным министром П.С.Ванновским в январе 1883 года: Ванновский «только и говорит о необходимости вооружить нашу западную границу, о том, что для России необходимо иметь укрепленную позицию на Дарданеллах, покуда англичане не сделали из них Гибралтара. Я ему отвечаю, что такие разговоры угрожают не только банкротством, но распадением государства, что если бы я был военным министром, то я повторял бы государю лишь одно, что Россия никакой войны вести не в состоянии и что поэтому тратить народные силы на военные приготовления безрассудно, что надо думать о развитии экономической жизни, а с этим создадутся быстро всякие силы, в том числе и боевые»[102]. Еще через несколько дней: «получаю от военного министра Ванновского представление Государственному совету о постройке 1 075 верст стратегических железных дорог на западной границе. Постройку предполагается совершить в три года и совершить средствами Военного министерства. Секретный при этом доклад устрашает по тону, допускающему возможность войны»[103].

Неудивительно, что в мае 1883 года в Москве (во время запоздалой коронации, отсроченной из-за боязни террористов) Александр III высказывался против союза с Германией и Австрией; дневник отставного военного министра Д.А.Милютина о разговорах во время коронации: «Гирс[104] и Сабуров заметили, что царь не сочувствует продлению договора, что он поддался мечтательным фантазиям Нелидова[105] о завладении Босфором с согласия самого султана (!?)»[106]

Тем не менее, в июне 1884 года «Союз трех императоров» был возобновлен еще на три года: не исключено, что сыграла роль агитация принца Вильгельма во время его приезда в Петербург и позднее.

К весне 1884 года относится начало приобщения будущего Вильгельма II к политике: прибыв в Петербург на акт совершеннолетия цесаревича – будущего Николая II (родившегося 6/18 мая 1868 года), принц Вильгельм постарался установить доверительные отношения с самим царем Александром III. Похоже, поначалу они друг другу понравились, хоть Вильгельм и был немцем (можно подумать, что Александр был русским!): почвой для сближения оказалась общая англофобия.

Уже с пути на родину Вильгельм писал к Александру: «Остерегайся своих английских дядей. Не пугайся того, что ты услышишь от моего отца. Ты его знаешь, он любит быть в оппозиции, он под влиянием моей матери, которая руководится с своей стороны английской королевой, заставляет его видеть все сквозь „английские очки“. Уверяю тебя, что между императором, князем Бисмарком и мной царит согласие, и я не перестану считать своим высшим долгом везде поддерживать и укреплять «Союз трех императоров» – трехугольный бастион, который должен защищать Европу от валов анархии; а именно этого-то и боится больше всего на свете Англия!»[107]

Подобные настроения, которых Вильгельм не скрывал, вернувшись в Берлин, шокировали его родителей. Бисмарк же, впервые обратив внимание на будущего кайзера, решил наладить собственные личные отношения с ним. Не избалованный вниманием принц с удовольствием сделался на некоторое время прилежным учеником престарелого канцлера.

Возможно, отчасти поэтому сближение Вильгельма с Александром III оказалось недолгим: Бисмарк в это время буквально изощрялся в совершенно бессмысленных интригах, явно не отдавая себе отчета в том, что ставкой в этих азартных играх было уже не влияние Пруссии на какое-либо германское княжество, и не влияние Германии или Австро-Венгрии на какое-либо балканское государство, а судьба самой Германии и всей Европы!

Об утрате Бисмарком чувства реальности свидетельствовала и его внутренняя политика – он явно замахивался на недостижимое. Еще в мае 1873 года были приняты «Майские законы», направленные против католической церкви, а в октябре 1878 – «Исключительный закон против социалистов», поставивший социал-демократов вне границ легального существования.

Резонно, что укрепление государственной власти в объединенной Германии требовало обуздания и церкви, ориентирующейся на Рим, и социалистов, но ведь Бисмарк замахивался чуть ли не на полное искоренение их влияния!

Здесь опять уместно вспомнить Гитлера: вот ему-то удалось зажать социал-демократов, но какими методами! И то после 1945 года они откуда-то повылезали. И в то же время, несмотря на жесткое давление на духовенство, Гитлер все же стремился обходиться без прямого вызова церкви. Не ясно, как развивалась бы его политика в дальнейшем, если бы он продержался у власти подольше: в одной из застольных бесед в феврале 1942 года Гитлер откровенничал: «Величайший ущерб народу наносят священники обеих конфессий. Я не могу теперь ответить, но все заносится в мою большую записную книжку. Придет час, и я без долгих церемоний рассчитаюсь с ними»[108], – но этот час, как известно, так и не настал! А вот Бисмарк в своей внутренней политике претерпел крах безо всяких военных поражений.

Борьбу с католицизмом ему пришлось самому спускать на тормозах, а успех социал-демократов на выборах 1890 года покончил с карьерой самого Бисмарка.

Постепенное подключение Александра III к внешнеполитическим играм Бисмарка и против Бисмарка не могло не отразиться и на отношении царя к Вильгельму – тем более что тот своей экстравагантностью давал немало поводов к нареканиям. Другие причины того, что кошка пробежала между ними, мы укажем ниже – это была вовсе не кошка!

К началу 1885 года настолько обострилась внутренняя ситуация в балканских регионах, и настолько напряглись отношения России с Австро-Венгрией, что уже начальник российского Генштаба Н.Н.Обручев решил, что час настал.

В его меморандуме предлагалось утрясти отношения с Германией, выпрямив границы (отдать Германии большую часть Царства Польского, но присоединить к России устье Немана), договориться с Австрией о передаче России Карпатской Руси или принудить ее к этому силой – но с возможной компенсацией за счет балканских территорий, и немедленно захватить Босфор: «В Восточной Галиции свыше 3-х миллионов Русского народа, в Буковине до 240 т[ысяч], в Ужгородской Руси более 600 т[ысяч]. Эти Прикарпатские земли и должны отойти к России. По отношению к Австрии они должны быть зачтены как необходимый противовес распространению ее на Балканском полуострове. Если же и по отношению к Германии воссоединение с Россией части ее земель непременно должно сопровождаться какими-либо территориальными жертвами, то подобные уступки с наименьшим ущербом могут быть сделаны лишь на счет земель Царства Польского.

Немцы /.../ уже обработали ученым образом (и по геологии, и по топографии, и по истории) законность проведения естественной Прусской границы по водоразделу между Вартой, Пилицей и Бзурой /.../. Намеченная полоса уже в значительной степени наводнена немцами и едва ли Россия много потеряет /.../. Масса Поляков в наших пределах несколько уменьшилась бы, перешедшая к немцам часть попала бы в строгие руки; Западная граница наша значительно спрямилась бы и упершись в Карпаты приобрела бы такую силу, что могла бы устоять против всей Европы.

/.../ проливы имеют для России не одинаковое значение. Из них только Босфор составляет дверь непосредственно ведущую к нашему дому; Дарданеллы же являются для нас дверью выхода в Средиземное море. Занятие Босфора, это позиция чисто оборонительная; занятие же Дарданелл имеет скорее значение наступательное. /.../ В военное же время при столкновении с морскими державами, русскому флоту даже и при владении Дарданельским выходом едва ли доведется им пользоваться /.../. Как бы ни старалась Россия, /.../ никогда не будет на море сильнее Англии, Франции, или соединенных Австрии, Италии и Германии. При том же за Дарданеллами надо видеть и Гибралтар, и Суэц и Перим[109]; океан все же не будет для нас открыт. /.../

Атака Константинополя может быть необходима лишь как средство вынудить Султана уступить нам Босфор. Но если Босфор будет нами взят и Султан примирится с этим фактом, зачем нам брать еще Константинополь. Хотя он имеет мировое положение, но сам по себе никому не может придать мирового значения: Турки владея Константинополем все же погибают.

Перенести в Константинополь центр русской жизни немыслимо; обратить его в заштатный русский город – кому какая польза. /.../

Босфор так географически важен для России, что если б в решительную минуту требовалось преодолеть колебания Султана фактическим доказательством доброжелательства России, то взамен крохотной Босфорской территории ему могла бы быть предложена уступка гораздо значительнейшей части земель, отошедших к нам в 1878 г. в Азии (/.../ даже-даже самый Карс). /.../

Только за Босфор и Карпатскую Русь безусловно и стоит лить русскую кровь»[110] – Обручев не подозревал, что Карпатская Русь окажется таким же данайским даром для русских, как Босния и Герцеговина для австрийцев: в 1991 году голоса западных украинцев на референдуме о судьбе Украины и разрушили Советский Союз!

Для Обручева это была отнюдь не теоретическая программа: он требовал ее немедленного осуществления: «Броненосцы на Черном море строются, но и первые три не будут еще готовы ранее 1887 г. Вспомогательных же морских средств для десанта (канонерских лодок, минных катеров, кранов и проч.) сильно не достает. /.../

На западе пока еще тихо, но на Балканском полуострове уже начался пожар. Если будем ждать до 1887 г. броненосцев, можем быть пообыграны; волей-неволей нам следует быть безотлагательно готовыми, хоть на ладьях, идти к Босфору и брать его, как достояние России. Все, что для сего нужно, уже намечено; /.../ к весне или к июню[111] явится флотилия, чтобы оградить десант, явится и артиллерия, чтобы укрепить Босфор.

Но почти вслед за Босфором, если не одновременно, может понадобиться повернуться и на Запад»[112].

В России Обручев был не один такой: 16/28 мая 1885 года «Новое время» призывало немедленно выслать флот для захвата Босфора; нейтралитет Австро-Венгрии предлагалось купить «куском турецких владений»[113].

Ситуация в России все больше напоминала сумасшедший дом, типа того, в котором свою роль инсценировал бравый солдат Швейк, когда его везли в инвалидной коляске, а он, размахивая костылями, кричал: «На Белград!» Вообще человечество с той поры проделало немалый путь; хотя и теперь мир периодически сотрясается похожими воплями («На Белград!», «На Багдад!»), но ныне, по крайней мере в наиболее цивилизованных странах, все же значительно сильнее беснуются сторонники мира, чем войны! В рассматриваемое же нами время государственным деятелям стоило немалых усилий удерживать самих себя в рамках трезвости, коль скоро уж даже начальники генеральных штабов оказывались такими персонажами, каких пародировал Швейк!

Летом 1885 года бросок на Босфор все же не состоялся, и на то были причины, не принятые во внимание в меморандуме Обручева: в марте русские заняли Кушку, и немедленно последовал ультиматум англичан. С весны по осень 1885 противостояние России и Англии в Средней Азии и Афганистане достигло крайнего напряжения – в особенности в марте-апреле 1885, т.е. после меморандума Обручева и до упомянутой публикации в «Новом времени». Вопрос о войне с Англией ставился весьма всерьез – и совсем не в контексте планировавшихся притязаний на Босфор.

Совещания в высших российских правительственных кругах выявили существенные разногласия: военный министр генерал П.С.Ванновский был за немедленную войну с Англией, министр финансов Н.Х.Бунге и морской министр адмирал И.А.Шестаков – решительно против; мнения дипломатов во главе с Н.К.Гирсом разделились[114]. Бунге «высказал мнение, что даже самая успешная война не может не быть гибельной для нас, потому что даже уничтожение английского в Индии владычества повело бы к созданию враждебного нам мусульманского государства и во всяком случае споспешествовало бы интересам Германии, начинающей соперничать с Англиею на морях и в колониях. /.../ Бунге представил пространный и весьма интересный очерк гибельности финансовых последствий для России последних выдержанных ею войн»[115].

Значительную роль сыграла мирная позиция, занятая в данный момент великими князьями – младшими братьями Александра III, в особенности Сергеем Александровичем: «вел[икий] кн[язь] Сергей Александрович, находящийся ныне в Дармштадте, переслал письмо, написанное ему английскою королевою, которая гостит также в Дармштадте. В письме этом королева ручается, что ее правительство желает мира и что одни журналисты кричат о войне»[116]. В результате «решено принять предложение Англии о предоставлении кому-либо из царствующих лиц высказать свое мнение о том, кто прав, кто виноват в столкновении на Кушке.

Предположено обратиться с ходатайством о том к датскому королю»[117]. Запомним этот многозначительный эпизод!

В такой ситуации даже Обручеву должно было стать ясно, что в случае неожиданного для всего мира десанта на Босфор придется затем немедленно оборачиваться не только на Запад, но и на Юг, Север и куда угодно еще!

А был бы удачным этот десант, ежели все же состоялся, – это тоже был не простой вопрос: в XIX и XX веках до штурма Босфора с моря дело ни разу не доходило, так что прецедентов не было. Вот Дарданеллы англичане попытались захватить в 1915 году, причем силами, гораздо большими, чем располагала Россия в 1885 (правда, и Турция усилилась к 1915 году), и потерпели жесточайшее фиаско!

Пожар на Балканах, между тем, действительно разгорался.

Александр Баттенбергский, который изначально был ставленником петербургского двора, оказался достаточно самостоятельным политиком, способным и заигрывать с австрийцами, и бороться за выгоды для себя самого и своих болгарских подданных.

8/20 сентября 1885 года в результате восстания в Восточной Румелии было провозглашено ее присоединение к Болгарии. Для непосвященных было совершенно непонятно, кто стоял за спиной инициаторов этой акции, но быстро выяснилось, что не Россия: через три дня были отозваны российские советники из Болгарии. Одновременно, однако, Россия настойчиво посоветовала Турции не вводить войска в Восточную Румелию.

Фантастические события на Балканах продолжались.

1 ноября 1885 Сербия объявила войну Болгарии, предъявив к ней территориальные претензии.

5-7 ноября Сербия потерпела поражение у Сливницы.

15 ноября – снова победа болгар, уже занявших сербский город Пирот.

Вслед за тем по настоянию России и Австро-Венгрии болгарское наступление было прекращено и военные действия приостановлены[118]; практически сразу же разорваны дипломатические отношения России с Болгарией[119].

Конфликт вокруг Восточной Румелии разрешился в январе 1886 года назначением Александра Баттенбергского по совместительству губернатором (турецким!) Восточной Румелии – так ее присоединение к Болгарии было одновременно и признано, и не признано!

Затем на полгода наступила странная пауза, во время которой произошло два интереснейших события. Одно состояло в том, что под видом скупщика скота на Босфоре тайно побывал генерал-майор А.Н.Куропаткин (будущий военный министр, прославившийся поражениями в Русско-Японской войне) и произвел тщательную разведку Босфорских укреплений[120].

Другим событием стала ликвидация режима Батума как вольного порта, установленного Берлинским трактатом; тем самым Россия публично вытерла ноги об эту бумагу. Сам по себе этот акт был сочтен достаточно маловажным с международной точки зрения, и европейские державы предпочли его не заметить, хотя в свое время дискуссия о Батуме отняла немало внимания у Берлинского конгресса.

В августе 1886 возобновились бурные события в Болгарии.

9 августа Александр Баттенбергский был свергнут офицерским заговором и вывезен в Россию. Царское правительство продемонстрировало корректность, предоставив князю полную свободу действий[121], которой он воспользовался, однако, самым неожиданным образом.

Около 20 августа в Болгарии произошел контрпереворот, и Баттенберг вернулся. Немедленно последовала резкая телеграмма Александра III против него.

27 августа последовало вторичное свержение Баттенберга. Баттенберг отрекся и выехал в Австро-Венгрию, но назначил вместо себя регентский совет, состоявший из противников России С.Стамбулова и С.Муткурова и сторонника России П.Каравелова, который по этой причине должен был вскоре покинуть регентство.

Затем Болгарское Народное Собрание, вопреки стремлениям регентов, обратилось к Александру III с просьбой о принятии Болгарии под покровительство. В результате в Болгарию направилась миссия генерала Н.В.Каульбарса (участника Балканской кампании и брата русского генерала А.В.Каульбарса, занимавшего по приглашению Болгарского правительства пост военного министра Болгарии в 1882-1883 годах), немедленно вступившего в противоборство с регентским советом. Последний отклонил кандидатуру, предложенную Каульбарсом на княжеский престол (князя Мингрельского), а Каульбарс затем потребовал отсрочки выборов, с чем регентский совет не согласился.

17/29 сентября Каульбарс объявил производящиеся выборы незаконными, вызвав в ответ массовые антирусские демонстрации.

29 октября Болгарским князем был избран Вольдемар Датский (брат императрицы Марии Федоровны, шурин Александра III), но он отказался занять этот пост.

5 ноября произошло нападение на служащего русского консульства в Филипполе (Пловдив). Через три дня в знак протеста Каульбарс с русской миссией покинули Болгарию. Отчетливо запахло войной между Россией и Болгарией, которую своей угрозой поспешил предупредить австрийский министр иностранных дел Г.Кальноки[122].

К этому моменту относится исторический анекдот, пересказанный великим князем Александром Михайловичем – двоюродным братом Александра III: «На большом обеде в Зимнем Дворце, сидя за столом напротив Царя, посол [Австро-Венгрии] начал обсуждать докучливый балканский вопрос. Царь делал вид, что не замечает его раздраженного вида. Посол разгорячился и даже намекнул на возможность, что Австрия мобилизует два или три корпуса. Не изменяя своего насмешливого выражения, Император Александр III взял вилку, согнул ее петлей и бросил по направлению к прибору австрийского дипломата:

– Вот, что я сделаю с вашими двумя или тремя мобилизованными корпусами, – спокойно сказал Царь»[123] – неплохой аргумент для высокой политики! О подобной государственной мудрости очень любили судачить поклонники этого императора!

На таких нотах завершался для Балкан 1886 год.

Кризис в Болгарии разрешился 25 июня 1887 года – Болгарским князем был избран Фердинанд Саксен-Кобург-Готский. Александр III его не признал, и отношения с Болгарией так и не восстановились вплоть до смерти царя. Впрочем, присутствие России продолжало ощущаться в Болгарии: в 1888 и в 1890 годах были разоблачены заговоры офицеров, готовивших покушения на Фердинанда Болгарского.

В целом же вся эпопея вмешательства России в балканские дела, начавшись с 1875 года, завершилась в 1887 году почти полным уничтожением влияния России на Балканах: российских дипломатов полностью переиграли австрийские – при сочувствии и одобрении Бисмарка. Только Николай Негош, князь Черногорский, оставался единственным правителем, не полностью поддававшимся австрийскому диктату.

В 1889 году прозвучал знаменитый тост Александра III: за «единственного верного друга России, князя Николая Черногорского» – и тост этот подчеркивал не столько дипломатическое положение Черногории, сколько самой России.

Это было поистине так – тем более, что никаким особым другом России князь Николай вовсе и не был: «Князь Николай поддерживал в Петербурге убеждение, что его армия, численный состав которой, по его словам, мог бы в случае войны быть доведен до 50 000 человек, будет для России полезной и в случае войны с Турцией, и в случае столкновения с Австро-Венгрией. Эта иллюзия Петербурга, которую он же и внушил, была для кн[язя] весьма удобной; он ежечасно хлопотал об увеличении русской субсидии, которой, кстати сказать, долгое время почти бесконтрольно распоряжался. /.../ Мои обязанности /.../ и ограничивались свиданиями с министром иностранных дел /.../ и передачей военному министру /.../ поступавших из Петербурга субсидий. Для этого военный министр являлся в миссию, и ему передавалось одновременно по нескольку сот тысяч австрийских крон, которые пересылались из Австрии, так как в Черногории банка не было. /.../ русские субсидии вплоть до мировой войны продолжали /.../ аккуратно выплачиваться. Эпилог известен»[124], – писал русский дипломат, служивший в Цетинье в 1905 году.

Эпилог же состоял в том, что Черногория, вступив в войну в августе 1914 (выставила-таки 32 тысячи человек – совсем не мало!), оказалась к январю 1916 на грани полного разгрома. Николай Черногорский вступил в сепаратные переговоры с австрийцами, но успеха не имел. Черногория была оккупирована, а князь Николай бежал во Францию. В ноябре 1918 был низложен Скупщиной нового Королевства Сербов, Хорватов и Словенцев – будущей Югославии; до смерти в 1921 году политикой уже не занимался[125].

Возвращаясь к 1887 году, укажем, что этот год имел совершенно роковые последствия для российско-германских отношений.

Еще в ноябре 1886, когда Австро-Венгрия угрожала России войной, Бисмарк убеждал царя ввести войска в Болгарию[126].

Бисмарк явно не представлял себе европейской блочной политики, какой она стала с конца XIX века и остается по сию пору. Ему все по-прежнему мерещились локальные конфликты времен отвоевания Пруссией в 1864 году Шлезвига у Дании – на глазах безмолвствующей Европы. Тогда мудрость Бисмарка проявилась в весьма нехитрой комбинации: союзе с Австрией, заключенном исключительно для гарантии от удара в тыл, для чего Австрии был обещан Гольштейн, добросовестно переданный ей, но, как оказалось, только на два года – вплоть до разгрома уже Австрии в 1866 году!

Подобный синдром роковым образом сохранился и у Вильгельма II вплоть до июля 1914 года, когда он продолжал воображать себе возможность безнаказанной расправы Австро-Венгрии над Сербией. Да и Гитлер, захватывая Чехословакию и Польшу, плевал на международные коллективные договоры, и чувствовал себя тогда лучше, чем кто-либо другой!

Вот и Бисмарку в 1886 году хотелось конфликта Австро-Венгрии с Россией не для чего-либо, а для того только, чтобы связать последней руки и, наоборот, развязать тем самым руки себе самому для беспрепятственного разгрома Франции. Как видим, никакой «Союз трех императоров» не мешал Бисмарку стремиться к столь экстравагантным комбинациям!

Осенью 1886 Александр III благоразумно избежал войны за непокорную Болгарию. Тогда Бисмарк предпринял новую инициативу: с двумя братьями князьями Шуваловыми (упоминавшийся выше Петр был когда-то шефом III Отделения, а затем послом в Лондоне и участником Берлинского конгресса, а Павел – нынешним послом в Берлине) он в январе 1887 подготовил проект договора непосредственно с Россией: последняя должна была сохранять нейтралитет при разгроме Германией Франции, а Германия обязывалась сохранять нейтралитет при завоевании Россией Проливов.

11 января 1887 Бисмарк выступил в рейхстаге, открыто заявляя о дружбе с Россией и вражде к Франции[127]. Казалось бы, две независимых войны – на Западе и на Востоке – становились реальностью, тем более, что в это время, в ответ на зондаж позиции Англии, Бисмарку ответили, что Англия видит в данный момент свои интересы исключительно в колониальных делах.

Бисмарк находил вполне четкое взаимопонимание в России – и не только у Шуваловых. 29 января / 10 февраля 1887 года государственный секретарь А.А.Половцов записал в дневнике: «встречаю кн[язя] Имеретинского, который излагает мне план того, что он называет партией войны, во главе которой стоит Обручев. По мнению этих близоруких людей, война между Францией и Германией была бы выгодна для нас, потому что мы могли бы, пользуясь этой войной, броситься на Австрию и, разбив ее, занять выходы в Карпатских горах»[128] – Обручев оставался верен себе!

Однако Франция стала вести себя крайне осторожно, и в феврале был уволен в отставку генерал Ж.Э.Буланже, с именем которого связывались тогда реваншистская пропаганда и планы войны с Германией. Неосторожно было бы верить и заверениям англичан: в марте они инициировали создание так называемой Первой Средиземноморской Антанты: Англия, Австро-Венгрия, Италия – для противоборства с Францией (в ее посягательствах на Северную Африку) и Россией (в ее посягательствах на Проливы)[129].

Таким образом, если разгром Франции в единоборстве с Германией оставался вроде бы еще возможен, то Россия должна была учитывать необходимость борьбы одновременной со всей новоявленной Антантой – вкупе, разумеется, с Турцией и, не исключено, с Румынией и Болгарией; такие перспективы радужными не выглядели: на суше пришлось бы отвоевывать каждую пядь, а на море преимущество противника снова выглядело подавляющим.

Да и любовь Бисмарка к России была в тот момент далеко не однозначной: как раз в январе-феврале 1887 года он провел законы по онемечиванию польских земель и приступил к высылке из Пруссии иностранных подданных польского происхождения, а затем к выкупу земель, принадлежащих польскому дворянству, для последующей сдачи в аренду немцам, и даже сделал попытку запретить заключение браков, смешанных с поляками[130]призрак Гитлера вполне отчетливо замаршировал по Европе!

Пока что дискриминационные меры касались исключительно поляков, но многие из них оставались при этом российскими подданными – и международная этика не позволяла спускать такое Бисмарку с рук!

От подписания договора Бисмарка-Шуваловых Александр III уклонился: царь предпочел сохранение status quo в Европе и противодействие политике Бисмарка в Польше.

На запрос французов Гирс заявил, что Россия не связана с Германией никакими обязательствами[131], а позже, в мае 1887, Россия запретила иностранцам владеть землями в западных российских губерниях – это был ответ на антипольское законодательство Бисмарка[132], хотя и в этой ситуации снова страдали не столько немцы, традиционно имевшие владения в тех местах, сколь поляки, но уже другие – подданные Германии, Австро-Венгрии, Франции и иных стран!

Этот роковой критический момент был замечен и отмечен современниками и ближайшими потомками, и, несмотря на приведенные рациональные аргументы, приводил их в недоумение: «Те из нас, которым пришлось быть свидетелями событий 1914 года, склонны упрекать Александра III /.../. Как могло случиться, что русский монарх, бывший воплощением здравого смысла, отклонил предложения Бисмарка о русско-германском союзе и согласился на рискованный союз с Францией?»[133]

Ответа на вопрос по сей день так и нет, а чтобы его получить, необходимо заглянуть за кулисы другого известного события, происшедшего в те же дни, которое, однако, никак не принято связывать с международной политикой.

Речь идет о «втором Первом марта»: попытке террористического акта 1/13 марта 1887 года.