КалейдоскопЪ

Гибель великого князя Сергея Александровича и крушение Лопухина

Убийству великого князя Сергея Александровича 4 февраля 1905 года предшествовали следующие обстоятельства.

Террористы были совершенно измотаны почти трехмесячной безуспешной подготовкой покушения. Еще за две недели до завершающего акта Савинков был недоволен результатами наружного наблюдения, которое сам же не мог как следует организовать. Террористов сбивала с толку нерегулярность выездов великого князя: в отличие от Плеве и прочих высокопоставленных чиновников, великий князь в Москве ни к кому с докладами не ездил, а выезжал куда и когда хотел. Через московских либералов Савинков попытался даже обзавестись какой-нибудь внутренней информацией о планах великого князя, но ничего полезного не узнал; слух об этой попытке, тем не менее, дошел до Московского Охранного отделения. Полиция убедилась, что Савинков по-прежнему в Москве и продолжает охоту за великим князем. Наконец, помощники Савинкова уловили некоторую логику в перемещениях жертвы, и было решено перейти к действиям.

2 февраля Каляев был готов бросить бомбу в карету, но отступил в последний момент, увидев, что в ней, кроме князя и его супруги, было еще двое детей – мальчик и девочка; это были племянники – дети великого князя Павла Александровича, воспитываемые бездетной великокняжеской четой. Знак судьбы был в том, что Каляев даровал жизнь тринадцатилетнему Дмитрию Павловичу – будущему участнику убийства Григория Распутина.

К чести товарищей Каляева, никто его не осудил за это решение. Но другой метальщик – П.А.Куликовский – не вынес перенапряжения и вышел из организации. Каляев, в результате, остался единственным исполнителем: Моисеенко, изображавший извозчика, еще не продал (в отличие от Каляева) свой экипаж, и его возможный арест или гибель на месте покушения могли раскрыть полиции технику предварительного наблюдения террористов – что и произошло в Петербурге в результате мартовских арестов 1905 года. Поэтому участие Моисеенко в покушении было отклонено; столь же решительно, якобы, возражал Каляев и против замены Куликовского Савинковым.

Короче говоря, упорный Каляев (мы помним его на мосту через Фонтанку 18 марта 1904 года) был в полном одиночестве, поджидая с бомбой в руках 4 февраля карету великого князя. После взрыва, разнесшего экипаж в щепки (части тела великого князя находили даже на крышах соседних зданий), контуженного Каляева можно было попытаться увезти, если бы кто-нибудь собирался это делать – настолько ошеломлены были свидетели покушения. Савинков же с Дорой Бриллиант ели в это время пирожные в кафе на Кузнецком Мосту.

Сразу после покушения Савинков и Бриллиант покинули Москву. В Петербурге Савинков оказался лишним руководящим звеном в дополнение к Швейцеру, и, во избежание конфликтов, уехал за границу.

Арестованный Каляев стал не только объектом интенсивных (и совершенно безуспешных) допросов, но и предметом всеобщего внимания и любопытства. Его навестила даже вдова убитого великая княгиня Елизавета Федоровна.

Гибель великого князя вызвала почти такое же удовлетворение у российской публики, что и убийство Плеве. Никто и не подозревал, что пострадала только очередная, хотя и весьма выдающаяся марионетка, а истинный кукловод уцелел, сохранив свой хрестоматийный облик безупречной леди и гуманнейшей женщины.

Даже из гибели мужа она постаралась извлечь определенные дивиденды. Как считается, движимая истинным христианским милосердием, Елизавета Федоровна посетила арестованного И.П.Каляева – убийцу своего мужа. На самом деле, как нетрудно понять, самоцелью этой акции стала публикация от ее имени сообщения о будто бы имевшем место раскаянии преступника – такой, якобы, оказалась сила воздействия этой, тогда еще только почти святой! Возмущенный Каляев бурно протестовал[647], что стоило ему жизни даже в условиях происходившего тогда всеобщего отступления властей весной 1905 года – хорошенькое «христианское милосердие»!

В целом в эти дни Каляев был потрясен желанием людей с ним общаться. Хотя он считался давнившим другом Савинкова и, вроде бы, не был изгоем в революционной среде, но только тут выяснилось, какой же это несчастный и одинокий человек.

Каляева судили 5 апреля и повесили 10 мая 1905 года.

Куликовский, покинувший БО, решил позже доказать себе и другим, что не струсил: 28 июня 1905 года он пришел на прием к московскому градоначальнику графу П.П.Шувалову и застрелил его; организатором покушения был младший Гоц – Абрам, действовавший тогда под эгидой Московского комитета ПСР. Получив от царских властей замену казни пожизненной каторгой, Куликовский благополучно просуществовал там до 1917 года.

В Гражданскую войну он боролся против большевиков в Сибири, был арестован ЧК, и следователь на допросе раздробил ему голову рукояткой револьвера.

В Петербурге весть об убийстве великого князя вызвала страшный скандал. Свидетелем его оказался Герасимов, в этот день вступавший в свою новую должность, а вольным или невольным инициатором – Спиридович, приехавший из Киева.

Новые веяния в верхах были очевидны, и Спиридович, благополучно спровадив из Киева Боришанского, явился прощупать настроения нового и старого начальства. Похоже, он ожидал исполнения обещания о повышении, о котором, как поминалось, уже ходили слухи по Киеву. Новая ситуация могла бы принести и более высокое назначение, да не тут-то было!

В очередной раз не найдя общий язык с заведующим Особым отделом Н.А.Макаровым, Спиридович нарвался и на незаслуженный нагоняй от Лопухина. Последний переживал нелегкие времена, привычная выдержка ему изменила, и он набросился на Спиридовича за неспособность разыскать и арестовать Марию Селюк – известную деятельницу ПСР. Ее, как позже выяснилось, вовсе не было в это время на подведомственной Спиридовичу территории. От себя добавим, несколько забегая вперед, что, возможно, истинной причиной нервности Лопухина была необходимость вообще видеть Спиридовича живым!

У Спиридовича у самого разгулялись нервы. Получив совершенно незаслуженный нагоняй, раздраженный Спиридович направился к Трепову – просить у него должность в его ведомстве.

Трепов, оценивший Спиридовича еще в Москве в 1900-1902 годах, обещал подобрать ему подходящее место и выполнил это обещание, но существенно позже, так как в апреле 1905 года Спиридович более чем на год вышел из строя после тяжелого ранения. Сейчас же Трепов был взбешен вестью о гибели великого князя: напомним, что в декабре он безуспешно просил у Лопухина денег на усиление великокняжеской охраны.

Судя по развитию событий, в этот момент обычная выдержка и лояльность изменили и Спиридовичу; впрочем, и Трепов был его коллегой, тоже пострадавшим ранее от общего начальства. Очевидно, Спиридович подлил масла в огонь, сообщив что также не получил денег на охрану Клейгельса; возможно, добавил что-то еще, подобающее случаю (Спиридович описал этот диалог, когда другого единственного участника и свидетеля – Трепова – уже не было в живых). Эффект превзошел все мыслимые ожидания.

Трепов ворвался в кабинет Лопухина, в присутствии находившихся там в этот момент Булыгина и вице-директора Департамента полиции Зуева выкрикнул в лицо Лопухину: «Убийца!» – и выскочил из кабинета. Весь Департамент был потрясен!

Спиридович, возможно не ожидавший, что свинья, подложенная им Лопухину, окажется столь крупной, поспешил распустить слух, что происшедшее объясняется исключительно невыдачей Лопухиным упомянутых денег на охрану великого князя. В Департаменте было известно, что денег не было, Трепова уже хорошо знали, и подобное объяснение удовлетворило всех. Однако, оно же и сыграло роковую роль, когда подводились итоги расследования происшедшего преступления. К тому же, скандал имел исключительно важное значение для Лопухина, показав его подчиненным, насколько же зависимым является его нынешнее положение: Трепов не принес публичных извинений, а Лопухин их не потребовал.

В правящих кругах гибель великого князя произвела заведомо большее впечатление, чем «Кровавое воскресенье». Лопухин был совершенно прав, утверждая: «Ответом на событие 9-го января 1905 г. и было не какая-либо уступка общественным требованиям, а учреждение должности петербургского генерал-губернатора и назначение на эту должность генерала Трепова. Тот страх, который привел Николая II к подписанию рескрипта на имя Булыгина о народном представительстве, был внушен ему совершившимся за две недели перед тем убийством великого князя Сергея Александровича. Оно знаменовало для Николая II близость опасности для него лично, оно и толкнуло его на попытку эту опасность предотвратить»[648].

Указание Лопухина на испуг царя – вовсе не преувеличение: Николай II побоялся даже приехать в Москву на похороны любимого дяди. О растерянности Николая II свидетельствует и то, что 18 февраля им было подписано сразу три постановления, ни формой, ни содержанием друг с другом не согласованных. Ясно было, что они готовились различными политическими группировками и утверждались при настроениях, близких к паническим.

Манифест 18 февраля призывал общество на борьбу с крамолой; рескрипт на имя Булыгина, упомянутый Лопухиным, обещал привлечь выборных представителей народа к обсуждению законов; указ Сенату вменял в обязанности министров рассматривать предложения лиц и организаций по совершенствованию государственного управления и повышению благосостояния. Последний акт в определенной степени допускал свободу собраний и образования союзов.

Разумная и последовательная политика в духе двух последних постановлений вела Россию к реформам, которые, возможно, значительно раньше вывели бы страну из революционной ситуации 1905-1907 годов, чем получилось в реальности. Увы, шок, вызванный гибелью великого князя, продолжался немногим долее, чем аналогичное состояние после гибели Плеве летом 1904 года.

Как только у Николая II исчезало ощущение ухода почвы из-под ног, вызванное террористическим актом, революцией или военным поражением, он тут же стремился забрать назад все свои уступки и обещания в отношении разделения власти в стране между собой и своими подданными. Этот возвратно-поступательный политический процесс и держал страну в состоянии неослабевающего напряжения, завершившегося революцией 1917 года.

Сразу после скандала, учиненного Треповым, Лопухин и Медников выезжали в Москву для расследования убийства по свежим следам. Это, естественно, ни к чему не привело. Не были выявлены и какие-либо упущения в деятельности Московского Охранного отделения, которые бы позволили Лопухину, по его обычаю, свалить на москвичей всю ответственность за неудачную охрану великого князя. Промахом московских охранников было лишь то, что они не смогли сесть на хвост к Савинкову во время его свидания с Зензиновым в декабре 1904 года; это был единственный шанс, предоставленный полиции автономно действующей группой Савинкова.

Не задели террористов и аресты Московского комитета ПСР и эсеровского актива, произведенные по приказу Лопухина накануне 9 января. Тем более это усугубляло вопрос о недостаточной внешней охране великого князя. При иных обстоятельствах, может быть, никто бы и не заострял вопрос об отказе Лопухина в выдаче необходимых средств, но после скандала с Треповым к этому было привлечено всеобщее внимание.

Разумеется, у Лопухина свободных средств не оставалось – и необходимые чрезвычайные расходы на контрразведку это вполне оправдали. Но по такому особому случаю он мог бы обратиться за деньгами к вышестоящим инстанциям – и тем самым переложить на них ответственность за все последующее. Лопухин на это не пошел, что оставляло весьма неприятный осадок. Атмосфера вокруг директора Департамента полиции явно сгустилась, и спасти его могли только экстраординарные успехи.

Некоторые успехи ведомство, возглавляемое Лопухиным, в этот период имело, осуществляя буквально ювелирную работу по руководству революционными партиями.

Как известно, в социал-демократии самым рьяным инициатором раскола выступал В.И.Ленин: коль скоро он не мог претендовать на единоличное руководство всем революционным движением и всей социал-демократией (что, на самом деле, было основным движущим мотивом его деятельности в дореволюционный период), то старался хотя бы сохранить свое безраздельное влияние в большевистском крыле. Преимущество такого сепаратизма для Ленина и его сторонников объективно проявилось только в апреле 1917 года; выяснилось, что Ленин действительно возглавляет не очень многочисленную (весной 1917 года и раньше), но дисциплинированную политическую силу – значительно более сплоченную, чем все остальные политические партии в стране.

До Февральской же революции склочная раскольническая деятельность Ильича вносила немалый хаос в руководство революционными действиями, и поэтому Департамент полиции всячески поощрял ленинизм в ущерб остальным течениям. Достигалось это, понятно, чисто полицейскими средствами. Вот как это было сделано в Москве в феврале 1905 года, сразу после пребывания там Лопухина.

Еще летом 1904 года деятельность Ленина встречала серьезное сопротивление в рядах его собственных сторонников: его лишили права заграничного представителя ЦК и поставили публикацию его статей под официальную цензуру Центрального Комитета (подобное повторилось лишь в последний год деятельности Ленина – с осени 1922 года).

7 февраля 1905 года в Москве состоялось заседание большевистского ЦК, принявшее решение о выводе Ленина из ЦК и Совета партии. Реакция полиции была мгновенной и однозначной: 9 февраля почти весь состав ЦК был арестован на квартире писателя Леонида Андреева.

Единственные оставшиеся на свободе цековцы Л.Б.Красин и А.И.Любимов были вынуждены пойти на компромисс с Лениным и дать согласие на созыв III съезда РСДРП под его эгидой. Меньшевики, как известно, на такой съезд не явились, собрав собственную партийную конференцию. Раскол углубился, вызывая недоумение тогда еще немногочисленных рабочих-партийцев.

Но все это тогда казалось пустяком по сравнению с борьбой с терроризмом, а вот тут-то Лопухин и оказался обойденным в своем собственном ведомстве.

Парадокс февральской ситуации заключался в том, что рескрипт на имя Булыгина и был приблизительно таким актом, которого в декабре безуспешно добивались Святополк-Мирский и Лопухин. Но ни первому из них, ни уже и второму это запоздалое достижение ничего не дало в личном либо в должностном плане. Более того, избавившийся от основных своих недругов (Плеве и Сергея Александровича) Лопухин именно их гибелью подорвал и свой авторитет как шефа полиции.

Ситуация была такой, что только решительный удар по террористам мог бы сейчас выручить Лопухина. Возможно, отсюда, отчасти, и его раздражение против Спиридовича, не сумевшего вовремя изменить фронт: вот теперь-то Лопухину был бы весьма полезен арест Боришанского и давней соратницы Азефа Марии Селюк!

Похоже, что предусмотрительный Азеф это предвидел. Именно поэтому он не делился с Департаментом полиции никакой информацией о готовящихся террористических актах; именно поэтому избегал собственного появления на российской территории и личных контактов с Лопухиным за границей.

М.Е.Бакай, обвинявший в 1908 году Азефа в связях с Департаментом полиции, указывал на то, что в Департаменте заранее знали об убийстве великого князя. Это доказывалось тем, что прямо в день убийства или на следующий день Департамент разослал циркуляр о розыске в связи с этим Бориса Савинкова. Но в данном случае (как и в большинстве других) аргументация Бакая несостоятельна. Наоборот, есть весомые аргументы в пользу того, что Департамент практически ничего не знал о деятельности группы Савинкова.

Участие самого Савинкова в убийстве было очевидным: это вытекало из донесений о его переговорах с Зензиновым и позже с московскими либералами – отсюда и циркуляр Департамента. Но даже состав группы был для Департамента полной неизвестностью.

Личность Каляева, отказавшегося назвать себя, была установлена только в марте по материалам Варшавского Охранного отделения о начальном этапе совместной революционной деятельности Савинкова и Каляева. Никому из позже арестованных участников группы (Моисеенко был арестован в марте, Куликовский – в июне, Бриллиант – в декабре 1905 года) не предъявлялись обвинения в участии в покушении на великого князя, которые, скорее всего, привели бы их на виселицу (Куликовского уж наверняка бы!). Более того – Моисеенко при аресте был принят за Савинкова; недоразумение выяснилось, но это доказывает и то, что самого Моисеенко лично никто не разыскивал.

Азеф, прятавшийся за границей, в данном случае не устроил и запоздалых предупреждений о покушении, как это он делал в 1904 году. Впрочем, чтобы давать запоздалые предупреждения о покушениях, нужно знать их реальные сроки; Азеф же этой информацией в сложившейся ситуации не обладал. Тем не менее, террористическая работа все же продвигалась согласно его планам. Азефа в данный период времени явно устраивала роль единоличного вершителя судеб России.

Но такая его роль столь же явно не устраивала Лопухина. Не случайно в сентябре-декабре 1904 года Лопухин потратил столько сил, чтобы заполучить сотрудничество Зубатова и обуздать Азефа. И в том же декабре 1904 года судьба вроде бы смилостивилась над Лопухиным и дала ему шанс установить личный контроль над террором.

10 декабря 1904 года отбывавший ссылку в Иркутске революционер Н.Ю.Татаров заявил о готовности сотрудничать с властями.

В 1899 -1901 годах Николай Юрьевич Татаров был лидером социал-демократической группы «Рабочее Знамя», в которую, как упоминалось, входили и герои 1905 года Савинков, Каляев и Рутенберг, а также известнейшие в более отдаленном будущем большевики В.П.Ногин, А.А.Сольц и Г.И.Бокий. Татаров пользовался заслуженным авторитетом у более молодых соратников, а после ареста вел себя очень мужественно – выдержал двадцатидвухдневную голодовку в Петропавловской крепости. Как руководитель, он получил и больше остальных – пять лет ссылки в Восточную Сибирь. В Иркутске в течение всего 1904 года он руководил подпольной типографией, не обнаруженной полицией (вот только неизвестно, что с ней произошло после отъезда Татарова). Но, судя по всем свидетельствам, Татаров был человеком, прежде всего любившим быть в центре внимания. И прозябания в сибирской глуши он не выдержал. Когда случилась возможность, он охотно пошел на контакты с самим губернатором Восточной Сибири графом П.И.Кутайсовым, и, в конце концов, в обмен на прекращение ссылки решил стать предателем.

О предложении Татарова был сразу оповещен Департамент полиции. Невозможно допустить, чтобы немедленное официальное сокращение ссылки (с аргументацией, не вызвавшей подозрений революционеров) и вызов его в Петербург произошли бы без санкции Лопухина.

И сюжет операции, в которой главную роль играл Татаров, также не мог быть разработан без участия Лопухина: при массовых арестах функционеров ПСР в Петербурге 8-9 января был намеренно оставлен на свободе член ЦК Н.С.Тютчев, партийная роль и местонахождение которого были хорошо известны Департаменту полиции. Именно внедрение в окружение Тютчева и было задачей, поставленной перед Татаровым.

Этот путь, найденный Лопухиным, и должен был вывести его на следы БО ПСР помимо Азефа. Это было, несомненно, нарушением всех прежних канонов деятельности Азефа, когда Департамент полиции охранял его монопольное положение в руководстве ПСР как секретного сотрудника правительства.

Но при всем желании поймать журавля, летящего в небе, Лопухин тут же вынужден был выпустить синицу, уже находившуюся в его руках: он должен был поручить кому-то непосредственное руководство Татаровым.

Личные контакты Лопухина с Азефом носили совершенно беспрецедентный характер: чрезвычайно редко кто-либо из директоров Департамента опускался до непосредственной работы с секретными агентами. Вот и Татарова нужно было кому-то доверить, учитывая к тому же и ту чрезвычайно напряженную ситуацию, в которой находился Лопухин в конце декабря 1904 – начале января 1905 года, когда Татаров и прибыл в столицу. И руководство Татаровым было поручено М.И.Гуровичу.

Татаров очень осторожно и ненавязчиво внедрился в окружение Тютчева, не вызывая ни малейших подозрений революционеров. Все же он поначалу мог узнать мало что полезного: в дела БО был посвящен весьма узкий круг людей, и до поры, до времени все они очень тщательно соблюдали конспирацию. Но Татаров все-таки раздобыл сведения, оказавшиеся новостью для полиции: выяснил, что в Петербурге находится еще один член ЦК ПСР – упоминавшаяся выше старая народница П.С.Ивановская-Волошенко. Она участвовала в революционном движении с 1873 года, отбывала каторгу в 1882-1898 годах и бежала с поселения в 1902 году. Можно было предположить, что она-то и имеет отношение к террору. Это было действительно так: Ивановская была участницей подготовки покушения еще на Плеве, а теперь играла роль связующего звена ЦК с отрядом Швейцера. Но выйти на следы нелегальной Ивановской Татарову пока не удавалось.

Более важным оказалось изменение положения последнего внутри охранки. Гурович, ставший свидетелем изгнания Кременецкого и занявший 15 января его место, сразу понял, куда дуют новые ветры. И предавший в 1903 году Зубатова, он решил теперь предать и Лопухина. При этом, желая задобрить новое начальство, Гурович пошел с козырного туза – подарил руководство Татаровым Рачковскому.

4 февраля, в день убийства великого князя, помимо скандала, Трепов нанес и административный удар по Лопухину: назначил старого недруга Лопухина П.И.Рачковского на неведомую ранее должность – куратором политической полиции Петербурга и губернии. Теперь уже непонятно было, кто кому должен подчиняться – Рачковский Герасимову, принимавшему в этот же день дела от Гуровича, или наоборот. Но Герасимов и Рачковский по-деловому поделили обязанности: Герасимов сосредоточился на упорядочении работы службы наружного наблюдения, а Рачковский оставил себе руководство Татаровым.

Таким образом, на террористов, о наличии которых в Петербурге в этот день вполне определенно говорил Герасимову Трепов, расставлялась сеть, руководство которой уже не было непосредственно в руках Лопухина. В самый критический момент карьерной игры Лопухин оказался без козырей.

Напряженное ожидание продолжалось. Каждый, кто знал за собой грехи за «Кровавое воскресенье» (кроме, разумеется, Лопухина), а также и новое начальство – Булыгин и Трепов, могли себя считать потенциальными жертвами готовящегося покушения. Татаров же пока не мог сообщить ничего существенного.

Внешнеполитическая жизнь, между тем, шла своим чередом, и на правительство России продолжали сыпаться шишки.

События на фронте развивались самым неблагоприятнейшим образом. Еще 12 января 1905 года русская армия, накопившая, наконец, достаточные подкрепления, получила количественный перевес и попыталась начать наступление.

Сражение при Сандепу в двадцатиградусный мороз привело к неясному результату: русские потеряли двенадцать тысяч человек убитыми и ранеными, японцы – десять. Сражение завершилось, однако, приказом русским войскам отступать; его правомерность и тогда, и позже оспаривалась и публикой, и военными экспертами. Так или иначе, но этим исчерпалась последняя возможность к перемене счастья в сухопутных военных действиях: на основной фронт выдвинулись японские войска, освободившиеся после успешного завершения осады Порт-Артура, и японцы восстановили прежний перевес сил.

В середине февраля уже японцы развернули наступление на Мукден, который А.Н.Куропаткин (бывший военный министр, назначенный с начала войны командующим на Дальнем Востоке) поклялся не отдавать врагу.

В ожесточенном сражении русские потеряли 89,5 тысяч человек, а японцы – 67,5 тысяч по российским данным и только 41 тысячу – по собственным японским сведениям. 25 февраля (10 марта) русская армия оставила Мукден; 5 марта Куропаткин приказом царя отстранен от главного командования (Куропаткина по его личной просьбе оставили на фронте: его и бывшего командующего 1-й армией Н.П.Линевича рокировали местами). Военное поражение вызвало и последующие дипломатические осложнения.

В этих же событиях мы снова сталкиваемся с еще одним нашим постоянным героем, который пока мелькает на задворках сцены.

В 1903 году А.И.Гучков, вернувшись из Македонии[649], какими-то путями постарался установить доверительные отношения с высшими иерархами московского руководства. Согласитесь, что для представителя одной из богатейших и влиятельнейших московских купеческих фамилий это не должно было составить особой проблемы.

С начала войны он снова на Дальнем Востоке: на этот раз – в качестве помощника главноуполномоченного Красного Креста при Маньчжурской армии и официального представителя Московского городского правления и специального Комитета великой княгини Елизаветы Федоровны, предназначенного к оказанию помощи раненым.

При отступлении от Мукдена Гучков остается с госпиталем, который не удалось эвакуировать, и вместе с этим госпиталем попадает в плен к японцам. Нужно отметить, что в ту войну японцы отличались гуманнейшим отношением к пленным, особенно – к высокопоставленным. Но и тут судьба Гучкова все же выдается из общего ряда: его, как представителя медицинского персонала (но ведь он не был даже врачем!) немедленно отпускают, и он прямиком (не знаем, каким маршрутом) направляется в Москву.

Учитывая, что командование японской армией было напичкано английскими инструкторами и наблюдателями, каждый из которых, несомненно, был и разведчиком, вполне можно припомнить наши гнусные предположения о связях Гучкова с английской разведкой.

А как тут, кстати, не вспомнить и о родственных связях самой великой княгини, теперь весьма заметно принявшейся покровительствовать этому персонажу?

Ведь именно великая княгиня, почти сразу по возвращении Гучкова, рекомендовала его своему племяннику и зятю: с мая 1905 года Гучков надолго (но не очень) стал доверительным собеседником Николая II!

Их первая беседа продолжалась два часа, и хотя Гучков был в восторге от открывавшихся перед ним перспектив, но и его шокировала жизнеутверждающая невозмутимость главы Российского государства: «Несмотря на личную внимательность государя, с ним говорилось легко, меня в эту беседу тяжело поразило его спокойствие. Цусима, поражение, совсем, кажется, мало надежды на успех, много погибших моряков – все это слушал с интересом, но это его не захватывало. Внутренней трагедии не было. Он не в состоянии был пережить то, что переживали мы на фронте»[650].

К весне 1905 года трещина, возникшая между Францией и Россией, грозила превратиться в пропасть: Франция отказала России в помощи при получении очередного займа, причем этот демарш по форме носил совершенно скандальный характер.

Переговоры о займе проходили в конце февраля (по старому стилю) 1905 года в Петербурге. 27 февраля после напряженных дискуссий все условия были согласованы. Министр финансов В.Н.Коковцов пригласил банкиров на торжественный обед по случаю успешного завершения переговоров, а на 11 часов утра 1 марта была назначена процедура формального подписания соглашений. 28 февраля французы роскошно отобедали у Коковцова, а следующей ночью получили категорическое предписание из Парижа немедленно прекратить переговоры и покинуть Россию.

Формально распоряжение исходило от руководства банков, участвовавших в переговорах, но ни до, ни после этого инцидента не было никакого секрета в том, что французские банки напрямую подчинялись правительству. Причиной же такого решения была информация о том, что русская армия оставила Мукден.

Хороши были физиономии и у Коковцова, и у французских банкиров, когда в 11 утра 1 марта последние отказались от подписания! Все это никак не вязалось с союзническими отношениями.

Вот тут-то и сыграла роль предусмотрительность Витте и Вильгельма II – помощь оказала Германия, и Россия получила отсрочку финансового кризиса, который грозил вот-вот разразиться.

Вот при такой напряженной политической ситуации в ночь с 25 на 26 февраля произошел взрыв в петербургской гостинице «Бристоль» – повторилась история с Покотиловым; на этот раз в результате неосторожного обращения со взрывчаткой погиб Швейцер. Окончательно стало ясно, что террористы в столице – не игра воображения.

Ни планы Швейцера, ни последние директивы, полученные им от Азефа, в точности не известны. Сообщники его были арестованы, но откровенных показаний не дали; позже большинство из них отошло от террора. В послереволюционное время никто из них также откровениями не поделился. Предполагается, что массовое убийство должно было произойти 1 марта – в годовщину гибели Александра II, когда на его могилу в Петропавловском соборе традиционно съезжалась на панихиду вся столичная знать. Возможно, окончательные решения Швейцер должен был принять уже на месте действия. Его гибель сорвала все намеченное.

После смерти Швейцера руководство петербургским отрядом БО оказалось в руках триумвирата: двух идиоток – Ивановской и Леонтьевой – и малоопытного в терроре Сергея Барыкова, руководившего, как мы помним, подпольной эсеровской типографией в Томске, арестованной в 1901 году. Сразу упала дисциплина, и обсуждение возникших проблем вышло за границы круга изначально посвященных.

Террористам теперь не хватало не только жесткого руководителя, но и части динамита, утраченного при взрыве. Пошли разговоры о том, где бы побыстрее можно было отыскать динамит.

Татарову случилось стать инициатором застолья с двумя его знакомыми – Новомейским и Фриденсоном – в знаменитом ресторане Палкина на Невском проспекте. Оба его собутыльника не были членами БО, но до них, очевидно, дошли слухи о потребности во взрывчатке. Новомейский предложил Фриденсону свой канал добычи динамита. При обсуждении дальнейшего предназначения взрывчатки всплыло имя Ивановской. Тут же выяснилось, что Ивановская случайно является соседкой Новомейского по меблированным комнатам. Это была решающая информация (интересно, сколько же было выпито за этой беседой?!!).

За Ивановской немедленно установили наблюдение, и медниковские филеры под руководством Герасимова в считанные дни выследили весь состав петербургского отряда БО.

Очевидный успех подчиненных Лопухина, проводивших операцию уже без его руководства, позволил развеять миф о незаменимости последнего. И Лопухин немедленно был уволен. Однако это произошло без видимого скандала и без очевидного понижения в должности: 7 марта 1905 года Лопухин был назначен эстляндским губернатором. При этом, как это было принято в то время, за ним осталось и исполнение части его прежних обязанностей: вплоть до мая 1905 года он продолжал руководить контрразведкой против Японии. Отстранение его и от этих обязанностей практически совпадает с назначением Трепова товарищем министра внутренних дел.

Интересно, однако, что для удаления Лопухина из Департамента было мало недовольства им со стороны начальства (включая самого Николая II – еще с декабря 1904 года) и выхода из повиновения ему части его подчиненных. Понадобилась еще какая-то таинственная интрига. Вот что сказал 4 мая 1917 года один из бывших чинов Департамента полиции М.С.Комиссаров на допросе в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства: «Лопухин в это время, после истории с ожерельем, совсем ушел из департамента»[651], – и, к сожалению, это никак не было прокомментировано ни участниками допроса, ни позднейшими издателями протоколов. Не ясно при этом, какой именно уход имелся в виду: по формулировке скорее не мартовский, а майский. Но все равно – какая-то чертовщина в духе д`Артаньяна и алмазных подвесок королевы!

Все террористы в Петербурге были под наблюдением. Рачковский предлагал повременить с арестами, но нервы у потенциальных жертв были на пределе. К тому же, обнаружили и наблюдение террористов за квартирой Булыгина. Решено было не тянуть, и 16 и 17 марта двадцать человек было арестовано; в этот раз удалось скрыться лишь Доре Бриллиант. Арестован был и Новомейский, за которым не числилось никакого криминала, кроме упомянутого застолья с Татаровым, – это был явный перебор, позже сыгравший роковую роль в судьбе Татарова.

В «Новом времени» этот разгром был назван «Мукденом русской революции»: еще месяца не прошло после поражения от японцев под Мукденом.

Одновременно в Киеве Спиридович, следуя политике нового начальства, арестовал лабораторию по производству бомб, за которой до этого долго наблюдал, и ее руководителя – эсера Скляренко. Спиридович был за это награжден орденом Св. Владимира 4-й степени.

С точки зрения возможности эффектного суда и сурового наказания аресты, конечно, были произведены преждевременно. Улик было немного и никто из арестованных предателем не стал. Зато получилась эффективная профилактика преступности: арест людей, только собиравшихся приступить к террору, произвел сильнейшее впечатление, и позже подавляющее большинство из них к террористической деятельности не вернулось.

Из 22 арестованных (считая двоих, случайно взятых еще в январе в Сестрорецке и тоже привлеченных к этому делу) в отношении шестнадцати не оказалось улик в причастности к террору, и пятнадцать человек было выпущено по амнистии 21 октября 1905 года (амнистии не подлежали лица, замешанные в политических убийствах), в том числе Моисеенко, Шиллеров, Ивановская, Барыков, Новомейский; из этих пятнадцати в БО вернулись только двое первых.

Шестнадцатый амнистированный был не выпущен, а помещен в психиатрическую лечебницу, где и закончил свои дни. Это был, как мы рассказывали выше, Е.О.Дулебов – убийца уфимского губернатора Богдановича. Зато была выпущена Т.А.Леонтьева, арестованная с целым чемоданом динамита; ее освобождения добились влиятельные родственники – под предлогом тоже тяжелого психического расстройства. Оставшихся пятерых (включая Боришанского) судили 21 ноября 1905 года; они получили различные сроки каторги.

Леонтьева, выйдя на свободу, тут же предложила свои услуги БО. Савинков, посоветовавшись с Азефом, порекомендовал ей сначала полечиться. Она обиделась и примкнула к нарождающейся партии максималистов. В августе 1906 года в Швейцарии она застрелила престарелого французского рантье Шарля Мюллера, приняв его за П.Н.Дурново, который был российским министром внутренних дел после Булыгина – с октября 1905 по апрель 1906 года. Швейцарский суд приговорил Леонтьеву к четырем годам тюрьмы; этим ее политическая деятельность и завершилась.

«Мукдену русской революции» предшествовал весьма многозначительный эпизод: за два дня до арестов Тютчеву позвонили по телефону и неизвестный голос сказал: «Предупредите, – все комнаты заражены», – сформулировано яснее ясного. Тютчев немедленно предупредил Ивановскую, но та, видите ли, была в эти дни нездорова и не придала сообщению никакого значения – хорошенькое оправдание несусветной халатности и бездарности.

Едва ли мы ошибемся, утверждая, что это была отчаянная попытка Лопухина спасти террористов. Его смещение с поста директора Департамента радикально меняло ситуацию: теперь уже он был лично заинтересован в успехе террористов и провале своих преемников в Департаменте полиции. Разумеется, прямых доказательств того, что звонил именно Лопухин, нет и быть не может. Но круг возможных подозреваемых в этом деянии чрезвычайно узок и ограничивается всего двумя лицами.

Предателей в охранке хватало и до, и особенно после этого эпизода. Но никто из тех, кто позже ударился в откровенность, не приписал себе заслуги за это предательство. Таким образом, например, из подозреваемых выпадает Л.П.Меньщиков – высокопоставленный чиновник Департамента полиции, совершивший почти аналогичный демарш в августе 1905 года. Что касается рядовых исполнителей предстоящих арестов, то едва ли кто-нибудь из них был посвящен в особую роль, которую, не ведая о том, играл Тютчев – и при этих арестах предусмотрительно оставленный на свободе. Поэтому можно считать, что звонивший принадлежал к узкому кругу высших полицейских руководителей.

Но среди них был еще один возможный кандидат на роль звонившего. Предательство, на которое пошел Гурович, топя Лопухина, не принесло ему самому никакой пользы: вслед за уходом Лопухина был вышиблен и Гурович – его назначили заведующим канцелярией помощника наместника Кавказа по полицейской части. В апреле следующего года он был полностью уволен в отставку, и благополучно существовал на пенсии вплоть до смерти в 1913 году в пятидесятитрехлетнем возрасте. Гуровича давно ненавидел Герасимов, а брезгливому Трепову едва ли мог прийтись по вкусу этот гнусный предатель. Так что Гурович так же имел личные мотивы напакостить коллегам.

Именно последнее обстоятельство и сделало, на наш взгляд, возможным этот телефонный звонок: едва ли Лопухин пошел бы на этот шаг, будучи единственным подозреваемым. Предупреждение, конечно, не было рассчитано на глупость Ивановской, и звонивший должен был понимать, что если предстоящий «Мукден» сорвется, то серьезное расследование, в конце концов, может добраться до факта звонка. Доказать что-либо было бы все равно невозможно, но расследование столь вопиющего предательства производилось бы уже не в узком кругу полицейских, и не единолично Треповым, а в такой ситуации из двух подозреваемых в большей безопасности был, конечно, благороднейший Лопухин, а не известный проныра Гурович.