КалейдоскопЪ

Плуги и полевая система

Столь же важными оказались распространявшиеся сельскохозяйственные орудия. Тяжелый колесный плуг с железным лемехом впервые стали использовать славянские племена в эпоху раннего Средневековья. Он оказался весьма эффективным на тяжелых почвах (которые протянулись широкой равнинной полосой от Польши через Германию и Северную Францию вплоть до центральных областей Англии), однако входил в обиход довольно медленно. Дело было не только в дороговизне железа, но и в тягловой силе: такой плуг могла тащить лишь упряжка из 6–8 быков. Поэтому пахота оставалась делом всей деревни, а не отдельной семьи.

Чтобы упряжку не приходилось слишком часто поворачивать, поля «нарезали» в виде длинных узких полос; они находились в индивидуальном владении, но обрабатывались совместно. Подобная система легче внедрялась на нови, нежели на издавна эксплуатировавшихся землях, которые обычно представляли собой небольшие квадратные поля, пригодные для поперечной пахоты легким бесколесным плугом. Вообще говоря, колесный плуг и система открытых полей в форме длинных полос стали обычным явлением к северу от Альп, в то время как в Средиземноморье, с его более легкими почвами и более плотным населением, сохранялись традиционные плуг и системы полей.

В эпоху раннего Средневековья поле обрабатывали один или два сезона, а затем на несколько лет оставляли под паром. В связи с ростом населения землю стали использовать более экономно, разделяя поле на три части. Одну часть засевали озимыми (обычно рожью или пшеницей), другую яровыми – овсом, ячменем, иногда бобовыми, третью часть отводили под пар. Предназначение каждой их трех частей периодическим менялось. Трехполье внедрялось в аграрную политику в течение долгого времени, но там, где оно прививалось, урожайность, то есть отношение собранного к посеянному, поднималась с сам-два до сам-три. По современным меркам такие показатели выглядят удручающе низкими, но для того времени это было выдающимся достижением, ибо по сравнению с эпохой Каролингов, когда урожая хватало только для потребления, он вырос вдвое.

Сеньория и манор

Некоторая часть возросшего прибавочного продукта оставалась у крестьян, что увеличивало их шансы на выживание. Большая его доля, однако, насильственно забиралась владельцами маноров и сеньорий.[56] Главные сведения об этих поместьях сообщает нам знаменитая «Книга Страшного суда»[57] 1086 г., составленная по приказу Вильгельма Завоевателя (1066–1087) королевскими уполномоченными: в каждом графстве и в каждой деревне они записывали, кто владеет или пользуется землей, каково число держателей земли, каковы их обязанности перед землевладельцами и даже сколько у них пахотных упряжек и сельскохозяйственных орудий.

Сведения полагалось предоставить за три срока: за время Эдуарда Исповедника (предшественника Гарольда), за время вступления Вильгельма на престол и за время составления «Книги Страшного суда», то есть за 1086 г. Цель подобной переписи состояла не столько в том, чтобы обеспечить базу для налогообложения, сколько в официальной фиксации статуса земельных владений после периода хаоса, связанного с нормандским завоеванием, сопротивлением англосаксов и передачей поместий последних победителям. «Книга Страшного суда» отныне и навсегда устанавливала важнейший принцип: все земли можно получать во владение только от короля. В странах континентальной Европы не существовало даже отдаленного подобия такой описи; но для историка пробел в известной мере восполняет письменная отчетность отдельных поместий, в особенности монастырских владений.

Во многих из этих поместий крестьяне были зависимыми, то есть лично несвободными, они не имели права покидать поместье без разрешения владельца и нередко должны были работать на приусадебных угодьях. Им вменялось в обязанность платить определенные суммы за свои наделы, а также и по другим поводам. Многие землевладельцы обладали на своих землях судебной властью, которая нередко распространялась не только на само поместье, но и на деревню или даже целый округ, так что позволяла иметь неплохие доходы от штрафов и конфискаций.